Кентавр

... но когда он возымел наглость осчастливить меня доверительной посылкой собственного опуса, я поклялся отомстить. И что за бес, спрашивается, завлек в священный лес античности тебя, пергаментная локуста с лавандовыми глазами, «всезрящий, острый критик» – сиречь, инквизитор по ведомству бескрылой истины? Моя вотчина, заруби на носу. Что ж, мы всенепременно с вежливой гадливостью взглянем на листы, усеянные маком букв, и, трогая на розовом безымянном тяжесть старинной печатки, первосортным чилийским шардоне охладим негодование – пополам с телячим мозгом. Ого!.. Да ты не постеснялся присвоить мою манеру, тобою и осмеянную? Или это пародия?.. «Развернув пунцовый, вырастающий из четвероногой лошадиной основы торс в направлении яростного пятна Несса, гаркнув «Мне!», я, Кротос, мясом чую – искусный пьяница так хмелеет от грана хиосского – поющую дугу полета медного мяча, ибо ныне, в равноденствие, мой химерный организм завоевал зыбкое равновесие меж влагой и сушью – узловатость рук бракосочетается со сладострастной дебелостью крупа, лоснящегося, как порфир (закат, залив, пирамидальный обелиск на дальнем холме, обросший дыроротыми масками, минутно коронованный осьминогом-солнцем – пожалуй, тирского пурпура). Я мечу взгляд на кольцо, вделанное в грубую кладку жертвенника – глазок костяной иглы фессалийских ведьм, наше блаженство и проклятье, именно сквозь это ухо надо протолкнуть мяч, и тогда мы – сыны марева – сможем воплотиться (но зачем?) в одном из очерченных миров. Воздух, пропитанный горячим дыханием чабреца, кое-где рассечен фантомными разрезами – это добрые демоны, и они наблюдают за красно-бело-черным тройственным водоворотом сцепившихся кентаврьих фракций. Ужас и восторг созерцания борьбы воспламеняют их студневидные души циановым огнем. Отбивать мяч позволено только грудью, и вот он, сплюснутый, подобно балджам галактик, сверкающими пауками вздувшихся на смугло-аметистовом небосводе, рвется по крученой кривой на меня. Я встаю на дыбы и гулкой грудиной встречаю снаряд, мяч отскакивает и – о чудо! – повисает, непостижимо вертясь, в оправе кольца. Вкрадчивая вспышка. Пузырчатое ничто. Удар. Череп жестоко сотрясается, мелькают розовые пальцы, обнимающие парабеллум, к рукояти его прилипли волосы и крошки окровавленной плоти, это пистолет мистера Дарашикуга, сомнительного потомка могольских правителей, впрочем, ходят темные слухи, будто он – большевистский агент, теперь всё сходится, ведь здесь, в шотландских пустошах расположена база флота Его Величества. Крупитчатый голос негодяя клокочет «Шифр, шифр». Конституция его мучнистого тела – тамасическая, он абсолютно лыс, белки глаз напоминают вареный чеснок, но радужки съедены изнутри зрачками – жерлами тьмы. Какие-то секунды назад мы были увлечены беседою за кувшином кларета, в окнах голубизна спорила с невыразимостью оттенков моря, не буду лгать, я люблю похвалу и указания на недостатки, звучащие как похвала, «Знак верного искусства: написанное схватывается без вчитывания, ты паришь над строфами, и ни к чему ранить ступни, погружая их в щебень слов. Однако ваши прихотливые инвенции, дорогой Крис – кстати, родные сестры той системы, что исследует наслоения, накладываемые Порядком на холст Сущего, где столь любимая вами титаномахия служит лишь одной из древнейших, но необходимых грунтовок – рассыпаются, увы, от одного взмаха катаны Акутагавы». Меня шатает, слева на стене – шафранный этюд в стиле pittura metafisica, запечатлевший избиение кентавров Гераклом, справа в шкафу – «Капитал» в рассыхающемся переплете. Кожаная дверь сейфа, «Набирайте» – страх, оказывается, поименован точной комбинацией цифр. Внутри обитой алым камеры заискрился перламутровый свет. «Перстень Гигеса!» – Дарашикуг шипит и, отрывая мне голову, сильными, мягкими руками вынимает мозг, похожий на лишайник, с аппетитом пожирает его, укладывает выеденную оболочку в сейф – и замыкает навсегда. Таким образом, моя реликвия, мой разум и моя жена украдены самозванцем».

О, Паллада! Что же я натворил?