Никаких указаний как найти Башню и, тем более, адреса в папке, конечно, не было. Было только слово: Башня. Как будто этого достаточно.
Он попробовал ориентироваться по интуиции, как советовал ему Куратор. Искал знаки: дрожание теней, отражения в витринах, фрагменты в чужих разговорах. Мартин пересёк пять кварталов, трижды прошёл одну и ту же улицу, заметив, что афиша с театральной постановкой прямо на глазах меняется. Сначала там было объявление о "Ревизоре", потом премьера «Демократии» по Бродскому, затем – пустота. Лист белой бумаги, колышущийся на скотче.
Пространство начинало крошиться по краям. Знакомые подворотни вели в незнакомые дворы, тёмные окна отбрасывали свет, не имеющий источника. Память терялась в постоянно меняющихся деталях. Город стирал за собой следы. Один раз он заметил, что здание, мимо которого он прошёл, вообще не имело дверей.
Прохожие двигались, как по рельсам: чуть наклонив головы, с отсутствующим выражением на лицах. Один мужчина пробормотал «извините», столкнувшись с ним, но не поднял глаз. Женщина в синем пальто прошла сквозь фонарный столб и не заметила.
Потом были старик с газетой, которую он не мог развернуть, женщина с тележкой, набитой какими-то нелепыми продуктами: упаковки без этикеток, буханка хлеба без корки. Они не смотрели на Мартина. Их лица были не мёртвыми, но пустыми. Слишком спокойными, как у людей, которые уже однажды умерли.
Улицы менялись местами. Повернёшь за угол – там, где была булочная, теперь стоит аптека. Выйдешь обратно и булочная снова на месте. Мартин не пытался понять. Он просто шёл. Потому что чувствовал – чем больше странностей вокруг, тем ближе Башня.
Аптеку с вывеской «Эликсир» он прошёл трижды, но с каждой новой итерацией в окнах появлялись разные лица. Один раз он сам, в детстве. В другой – мужчина, которого он не знал, но который страшно напоминал отца. В третий раз он увидел Анну.
Она сидела на подоконнике, закутавшись в шерстяной плед, и курила. Он знал этот кадр. Их первая съёмная квартира. Зима. Батареи не работали. Они спорили, кто первым пойдёт в душ, пока ещё есть горячая вода. Никто не хотел уступать вторую очередь. "Нет, только после вас". В итоге пошли вместе.
– Ты всегда так смотришь на вещи, – произнесло вдруг это материальное воспоминание об Анне – Как будто всё можно исправить. А ведь нельзя. Иногда уже слишком поздно.
Он прижался лбом к холодному стеклу аптеки.
– Я тогда не знал. Я правда думал, что у нас есть ещё время.
Анна исчезла.
Мартин постоял у аптеки ещё минуту и пошёл дальше. Теперь почти на ощупь. Сердце билось ровно, но в груди поселилась пустота, а воздух с каждой улицей становился гуще, тяжелее, темнее.
Он оказался у перекрёстка. Там, где раньше был пустырь, теперь стояла детская площадка. Пластиковые горки, качели, покосившийся навес. Только дети были… не те. Лица одинаковые. Безмятежные. Как маски. Игра повторялась, в точности, в каждой детали. Девочка бросала мяч. Мальчик смеялся. Девочка бросала мяч. Мальчик смеялся.
Он долго, словно под гипнозом, смотрел на эту игру. Наконец, заставил себя отвернуться.
И увидел проход.
Между двумя домами, где раньше была глухая стена, теперь зиял проём. Узкий, будто его вырезали в ткани реальности ножом. Странный свет. Словно кто-то уменьшил яркость экрана до предела, оставив только тени.
Мартин шагнул вперёд.
Асфальт сменился на каменные плиты. Воздух стал другим. Запахло пылью и мокрым кирпичом.
И тогда он увидел Башню.
Она словно врастала в пространство. Узкая, старая, как фабричная труба, только с окнами. Кирпич тёмный, местами осыпавшийся. Широкая деревянная дверь с латунной табличкой. На табличке ничего не значилось. Ни имени, ни номера. Только царапина, как буква, которую придумали, но не до конца.
Башня не выделялась. Но теперь он понимал: весь город отступал перед ней, уступая ей место в самой своей сердцевине.
Мартин подошёл ближе, поднялся по выщербленным ступеням и дотронулся до двери.
Она открылась сама, пропустила Мартина внутрь и тихо закрылась за его спиной.
Тишина внутри была такой плотной, будто кто-то закрыл снаружи не дверь, а вселенную.
Ступени вели вверх. Узкие, с раскрошившимися краями.
На первом пролёте Мартин остановился.
Навстречу ему спускалась женщина в сером, как плесень халате. Она шла вниз, с мокрыми волосами, и казалась странно плоской, больше похожей на силуэт из картона.
– Добрый день, – сказал он.
Женщина не ответила. Но, когда они разминулись, прошептала едва слышно:
– Он тоже не выбрался.
– Он тоже не выбрался.
Женщина прошла мимо него и исчезла. А когда Мартин посмотрел наверх, она вновь спускалась ему навстречу. На этот раз он молча, не пытаясь заговорить, разминулся с ней и продолжил путь, поднимаясь всё выше.
Сначала он почувствовал запах. Маслянистый, тёплый, почти уютный. Корица, сгущённое молоко, запечённое тесто. Но в нём было что-то... приторное, будто в этот аромат вмешали гнилые фрукты.
Кухня, на которую вышел Мартин, была как из старого советского фильма: занавески с петушками, тарелка с надписью "Общепит", кран, из которого капала вода с математической точностью отмеряя секунды.
За столом сидела женщина в выцветшем халате. На тарелке, которая стояла перед ней, были печенья. Идеально круглые. Каждое – как копия предыдущего. Рядом на табурете – девочка лет шести, с белыми, словно вымытыми от цвета, руками и пустыми глазами.
– Мы едим по расписанию, – сказала женщина, не глядя на Мартина. – В шесть тридцать подача. В шесть сорок благодарность. В шесть сорок пять умывание. Ошибки не допускаются. Мы здесь живём правильно.
– Я не хочу, – прошептала девочка. Почти неслышно. Её голос был больше похож на воздух между вдохами.
Женщина медленно обернулась к ней. Ни ярости, ни даже строгости. Только автоматическая печаль на лице. Она взяла одну из печенек и протянула ребёнку.
– Это забота. Это любовь. Это порядок.
Мартин присел рядом. Он не чувствовал страха, но что-то в нём сжималось от этой стерильной, бессмысленной любви, из которой вымыли жизнь, оставив ритуал.
Он поднял взгляд и увидел шкаф. Шкаф был закрыт, но между дверцами была щель, из которой торчала лапка плюшевого зайца. Его голова и уши были прижаты дверцами.
Мартин подошёл. Открыл. Заяц упал на пол.
Внутри на корточках сидела ещё одна девочка. Такая же. Только неподвижная. Пыль на волосах. И тарелка в руке.
Цикл не первый.
Он вернулся к столу. Молча встал за спиной женщины, снял с гвоздя кухонное полотенце и в мгновение – перехватил её руки. Она не сопротивлялась. Даже не кричала. Только повторяла:
– Это же забота. Это же любовь. Это же порядок.
Мартин не произнёс ни слова. Он подвёл её к окну и рывком распахнул створку. Довольно высоко. Внизу был серый город, как река, как спасение. Он смотрел на женщину, всё еще сомневаясь. И понял: иначе нельзя.
И он... вытолкнул её.
Секундная тишина. Потом – грохот, как будто разбилось не тело, а сама ложь.
Когда Мартин обернулся, девочка сидела неподвижно. Глаза её были открыты, но пусты. Мартин медленно подошёл, поднял её, аккуратно, как хрупкий сосуд. И прошептал:
– Всё. Ты свободна.
Сначала исчезла тарелка "Общепит" с печеньями, затем окна кухни начали таять, стены исчезать. Остался только пол, и он тоже начал растворяться. Последней исчезла девочка, легко, как пар.
Мартин остался один. Башня ждала. Цикл был разорван. Перед Мартином снова возникла лестница, снова ступени вверх, которые надо пройти.
Мартин вышел на этаж, где стоял сухой, немного резкий запах чернил и пыли. Открыв дверь с нарисованной на ней цифрой «6», он вошёл в просторную комнату. Тусклая люстра, качающаяся от незаметного сквозняка, освещала письменный стол, за которым сидел мужчина. Седой, с впалыми щеками, слегка сутулый. Его пальцы зависли над клавишами пишущей машинки, и всё его тело дрожало от напряжения.
На листе бумаги перед ним – полустрока. Недописанная фраза.
– Он вышел из дома, но за порогом... – и всё. Мужчина выдернул лист из каретки, скомкал и бросил в корзину, уже доверху набитую точно такими листами. Затем вставил в машинку новый лист.
Мартин медленно подошёл. Писатель не заметил его. Или сделал вид, что не заметил.
Он взял лист из корзины, потом второй с точно таким же текстом.
– Сколько ты уже сидишь здесь? – тихо спросил Мартин.
– Пока не поставлю точку. Иначе нельзя, – ответил тот, не оборачиваясь.
Мартин постоял немного. Смотрел, как пальцы мужчины судорожно двигаются, мечутся над клавишами, так и не нажимая на них.
[justify]Потом повернулся и ушёл, так и не решив, что именно он видел. Очередной цикл или обычные муки творчества. Мартин решил не
