Что померкший денек отгорел насовсем.
И становится с каждой минутой яснее,
Что все ближе и ближе седые дожди.
И что осень уже неизбежна, а с нею...
Август – время мое, не спеши, подожди!
Ирина Снегова
Ветер бесновался всю ночь. Березы под окном яростно всхлипывали и трясли листвой. Смутная тревога выматывала душу, не давая ни уснуть, ни заплакать. А мне ужасно хотелось и того, и другого.
К утру удалось устать и успокоиться. Сотканная ночными пауками дремота оказалась тонкой и легкой. И очень приятной на ощупь. Я бережно держался за паутиновый шелк, чтобы не соскользнуть в густые волны тяжелого сна. Тяжелый сон склонен к кошмарам и депрессии.
Стенной «Мозер» пробил четыре, полпятого и пять часов утра. Ущербный августовский рассвет неуверенно осваивался в комнате. Жилплощадь выходила окнами на север. Привычным делом был полумрак, временами таинственный, временами зловещий.
Славно было бы описать природные метаморфозы дня и вставить в романтический сюжет. Пр-р-р-рэлестно. Но с литературой уже покончено. Как, впрочем, и с жизнью. Терминальная стадия. Ничего не поделаешь. Паллиативная помощь. Сильнодействующее на руки. Социальная сиделка. Ждем Терминатора. Очень жаль. Вы так молоды. Вам бы еще и еще. Пр-р-р-рэлестно.
И, конечно, чертов суицидальный август. Когда-то, много лет назад, в августе от меня ушла Ирка. Я тогда проклял этот месяц. Месяц проклял меня. Похоже, пришло время исполнения обещанного.
Пробило шесть. До укола еще и еще.
-- Алексей Владимирович, сегодня морфин не понадобится. Болеть больше не будет.
В кресле сидела незнакомая женщина. Не то, чтобы совершенно незнакомая, но хорошо забытая знакомая. Похожая, одновременно, и на маму, и на первую жену, и на Светку, и на вторую жену, и на Ленку, и на медсестру Александру из хирургического отделения. Словом, многогранный волнующий образ.
-- Сегодня не понадобится? – произнес не совсем мой голос, -- а завтра?
-- Сегодня не понадобится. А «завтра» у вас нет, -- гостья положила на колени кожаную папку для документов.
-- В смысле – нет? Простите, вы меня – что? Убивать пришли? Стрелять, травить, душить? Облучать жестким рентгеновским? И что я вам плохого сделал?
-- Вас не надо убивать. Вы уже умерли.
-- ???
-- Сиделка придет, как обычно, в восемь утра. Слегка опоздает. Вызовет скорую. Врач зафиксирует летальный исход. Ненасильственный. Вот подлинная справка, выписана сегодняшним числом. Время пропущено – мало ли что – пробки, поломки, случайные пешеходы. Так что, у нас есть некоторое время для беседы.
Сложенная вдвое бумага вернулась на свое место.
-- А… а-а… понял! Я понял! Сударыня, вы – моя смерть? В виде моих женщин? Неожиданно. Сценично. Атмосферно.
Дама в кресле пренебрежительно фыркнула.
-- Смерти, как таковой, не существует. Вы же писатель, должны знать Эпикура: «когда я есть – смерти еще нет, когда смерть есть – меня уже нет».
-- А что тогда есть? И вы что такое, в конце концов?
-- Есть Переход из мира, который существует, в мир, которого нет. А я – старший Инспектор по Переходу. Вот мое служебное удостоверение!
Красная книжечка в закрытом виде, равно, как и в открытом, выглядела очень убедительно. Золотом по кумачу «Старший Инспектор», да на фоне большущей литеры «П». Имя и отчество, которые я забыл через минуту. Фамилию вовсе не успел прочесть. Инспектор, да еще старший!
-- Я, так понимаю, вы – опытный специалист, -- донельзя неловко начал я, -- за что же мне, за какие-такие заслуги выпала честь совершить Переход при вашем участии?
-- А вы, похоже, не так просты, как хотите казаться…
Я пожал плечами:
-- Проще некуда. Введете в курс дела?
-- Для этого я здесь. Скажем так – и для этого тоже.
Чиновница расположилась поудобнее, вытащила из черной кожи колоду гербовых бумаг и принялась их сортировать, словно примериваясь, с которой лучше начать.
-- Дело в том, Алексей Владимирович, что ваше продолжительное существование – результат недоработок, небрежности и халатного отношения к службе. Я уполномочена принести извинения за проволо́чку в шестьдесят лет.
-- Какую-такую проволо́чку? По-вашему, я должен был умереть, едва родившись? А еще того лучше родиться уже готово-мертвым?
-- Совершенно верно! Так и было задумано. По причине проступка вашего дедушки. Или преступления.
Вот так новость! Мой дедушка – преступник! Преступление и наказание?
Дед Алексей Иванович служил семейной иконой. Подпольщик, революционер, боец Частей особого назначения, контуженный герой Отечественной войны, бессменный парторг квартальной ячейки. Это он усмирял Антоновский мятеж, оборонял кузницу оружия Тулу, прорывался в блокадный Ленинград по Дороге жизни, открывал первый фотоклуб в городе.
— Вот, взгляните. Подлинность документа гарантирована.
Я осторожно взял пожелтевший лист. Стал читать и строчки заплясали перед глазами.
«Петров, Алексей Иванович, чл. ВКП/б/ с 1928 г. п/б. обр. 1936 г. № 0604704, соцпроисхождение – из рабочих, соцположение – служащий, национальность – русский, образование – высшее. В Красной Армии не служил. Партвзысканий не имеет. Занимаемая должность в момент возникновения дела – начальник санитарно-технического сектора.
Парторганизация объявила Петрову строгий выговор с предупреждением за проявленный либерализм, двурушническое поведение в деле разоблачения участника троцкистско-зиновьевской оппозиции Васильева, неискренность перед партийной организацией, попытки свести существо вопроса к формальным моментам.
По имеющимся материалам установлено, что Петров об участии Васильева в троцкистско-зиновьевской оппозиции заявлял в комиссию по чистке в январе 1934 г. и в органы НКВД в декабре 1934 г».
-- Таким образом, ваш дедушка – доносчик. Троцкист Васильев был осужден по пятьдесят восьмой и получил десять лет без права переписки. В большинстве случаев, такой приговор означал смерть.
-- И как там… троцкист Васильев?
-- Протянул на лесосеке полтора года. Простудился, слег и не встал. Вот документ.
Я взял в руки ветхий формат а4. Заголовок мог убивать на месте: «Акт о смерти». Совсем немного текста и лиловые оттиски печатей. Подписи – начлаг, врачлаг, старлаг.
-- А фото есть?
-- Конечно! Вот, пожалуйста.
С карточки шесть на девять, выгоревшей и нечеткой, на меня смотрел очень худой мужчина непонятного возраста и неопределимого сословия. На костлявых плечах висел ватник с расстегнутым воротником-стойкой. Настороженный взгляд прятался под густыми бровями, единственными волосами, оставшимися на гладко выстриженном черепе. В целом, представитель троцкистко-зиновьевского блока выглядел неприятно, как и полагалось врагу народа. Впрочем, верные большевики-ленинцы, посаженные в лагерь, смотрелись ничуть не лучше. Политические платформы разные, а котел с баландой и сорокаградусный мороз один для всех.
-- Возьмите…э-э-э… простите… но как мне вас…
-- Как меня зовут? Никак. Называйте – госпожа Инспектор, -- гостья улыбнулась, сдержанно и официально.
-- Хорошо, госпожа Инспектор. И вот, что я вам скажу, госпожа Инспектор: история, и в самом деле, постыдная. Ай да дед, герой-освободитель рабочего класса! Подвел, как есть подвел дедуля.
Я решительно сел в постели и опустил ноги на мягкий палас. Прислушался к жизни внутри организма. Боли не было. Воспоминание о ней слегка размылось, утратив конкретность. Дотянувшись до столика, я завладел сигаретами, зажигалкой и железной кружкой. Кружка служила мне пепельницей.
-- Вы позволите?
-- Да, пожалуйста. Вам теперь все можно! – с маминой строгостью в голосе отозвалась госпожа Инспектор, -- да и я с вами, -- в руках гостьи возникла пачка любимого Иркой «Житана».
-- С дедом вы меня изрядно огорчили, но отчего, госпожа Инспектор, вы принесли весть о моей смерти? Каким образом я могу изменить ситуацию? Оба дедушки давно совершили свой Переход. Один раньше, другой позже.
Немного порывшись в бумагах, Инспектор извлекла документ, похожий на «Акт о смерти». Только без печатей и автографов главврача, завотделением и патанатома. Документ был составлен, но не завизирован. Согласно тексту, в день моего рождения, в том же родильном доме, скончался новорожденный Алексей Владимирович. Родился, прожил полчаса и умер от приступа наследственного заболевания. Ничего не понятно. Кто он, этот недолговечный гражданин? Я пожал плечами и протянул бумагу обратно. Госпожа одарила меня совершенно Иркиной улыбкой. Моя любимая растягивала уголки рта несимметрично, по причине сломанного зуба. Верхней четверки слева. Откуда этот гробовых дел регистратор знает такие личные подробности?
-- Ну это вы зря, Алексей Владимирович, -- я услышал обиженный голос Александры, -- сообразно Табели, я – коллежский советник, на армейский лад – полковник. А что касается приватных деталей вашей жизни, скажу следующее – по сути и долгу службы, я знаю вас больше, чем вы сами.
-- Тогда объясните мне – что это такое? Черновик? Пробный экземпляр? Тайный брат-близнец? Железная маска?
-- Никаких дублеров. В документе речь, безусловно, идет о вас.
-- Но я же не умер, едва родившись!
-- Не умерли. Должны были умереть, но не умерли. Поэтому, данный «Акт» не подписан и не несет печатей.
-- А кто решил, что прожить полчаса для меня достаточно?
Во рту сделалось сухо, а по спине пробежали ледяные муравьи.
-- Он решил. Она решила. Они решили. Какая вам теперь разница? – она выразительно пожала плечами, -- кто-то должен решать. Одно могу сказать определенно – главным доводом против вас был поступок вашего дедушки. Но и родились вы так же из-за доноса Алексея Ивановича.
-- Издеваетесь?
[justify]--