Дело было девятнадцатого января сорок пятого. Мы только зашли
на немецкую землю. С чувством ярости и правом на возмездие.
Там это понимали и сражались отчаянно за каждый огород или хутор.
Продвижение стоило больших потерь, но двигались. Медленно, верно,
неотвратимо.
В тот день меня, редактора дивизионной газеты, вызвал начальник
политотдела дивизии.
- С нашей звездой путеводной, принесшей славу дивизии, - начал он
пространно, но для меня вполне доходчиво, - что-то странное поисходит и
очень нехорошее. Поезжайте в часть, поговорите, помогите. Вам она
доверится, как никому другому. Слов казенных поменьше, души побольше,
женщина все-таки. Сберечь ее надо. Если понадобится, то и от самой себя.
Дуиаю, биология женская вразрез с военной обстановкой пошла. Потерять
можем. Не хотелось бы. На всю дивизию шесть снайперов осталось. Да
что снайтер, Сами знаете, какая женщина. Лучшая, что ни на есть.
Поезжайте и все что можете и не можете сделайте.
Умнейший человек начальник политотдела. Видел ее всего два-три
раза, а понял от и до. Обо мне и говорить нечего, сам ее подвиги так
красочно расписал, что вмиг известной на весь фронт стала.
Заместитель командира взвода снайперов старший сержант Дина
Берцева, двадцати лет, уже полгода славила нашу дивизию своими
подвигами. Прибыла в апреле сорок третьего и сразу стала пополнять
счет в снайперской книжке. Была она спокойна, деловита, обстоятельна.
Двигалась мягко и плавно, как пантера. Не худенькая, в теле, сквозь
гимнастерку проглядывали прелести, сводящие с ума мужчину. Было
на что опереться и что прижать, а к чему и прижаться.
А взгляд, спокойный, безмятежный, с нежностью и томлением.
Одним словом, ягодка созревшая. Ей бы сейчас любовь излучать, да
счастливого человека рядом греть. Ах, черное время какое!
Девчата, с ней прибышие, сразу за старшую признали. Как старалась
она помочь им, уберечь. А теперь их из всего взвода только двое осталось.
А из семидесяти пяти на всю дивизию - шесть. Пожирает война жизни.
Месяц назад, как на границу вышли, приезжал Большой Публицист
и очерк о Дине написал. Пятьдесят восемь немцев было на ее счету.
А теперь над героиней нашей тучей собиралась беда. Поедало что-то
изнутри. По дороге пытался вспомнить, насколько хорошо ее знаю.
Было у нее увлечение, в сентябре сорок четвертого. Рядовой Константин
Парфянов, новобранец из Москвы, с того самого Арбата, про которы потом
будут петь так часто.
Несуразный, непутевый, только восемнадцать исполнилось. И глаза, по-
нездоровому прозрачные. С тайной мечтой-идеей. Сразу видно было, надолго
не хватит, не задержится на этом свете. Не выживают такие растения в
столь серьезных условиях.
А она, как мать стала. Как курица-наседка над цыпленком. Обижать не
давала, защищала, даже от грязных слов. Ей потом это многие злобно
припоминали, мол, понятно, что женщина, но могла бы и подостойнее
найти.
Костик, конечно, от всего этого млел, и весь отпушенный жизнью месяц
был счастлив, пока в бою не изрешетило осколками гранаты.
Горе от гибели какого-никакого, а любимого человека можно было
понять, но именно тогда снайперский счет Дины стал резко пополняться.
Многие за это ее особо зауважали. Не расклеивается от печали, а
мстит. Чем не идеал женщины-бойца.
Правда, сейчас бойцы стали солдатами, но женщины в армии всегда
останутся бойцами.
Вспомнил, как уезжая, Большой Публицист сказал: «Грусть в ней
поселилась». Автоматически связал это с Костиком.
Ах, балда! Не сообразил! Тоска-тоской, но времени с гибели любимого
прошло достаточно, на войне оно идет гораздо быстрее, чем в обычной жизни.
Значит, случилось иное. А я не придал словам чужого человека
должного внимания. Уже тогда, что-то зрело в ней, а теперь прорвалось
наружу.
По прибытии доложил командиру полка. Тот, выслушав причину,
удовлетворенно кивнул и приказал посыльному проводить к Дине.
Жила она в казарме при штабе вместе с единственным подчиненным,
совсем молоденькой девушкой. Снайперов осталось двое на весь полк. Ждали
пополнение.
- Хорошо будет, если после месяца боев половина отанется, - начала Дина,
как мы оказались вдвоем в бытовой комнате,- Плохо стали готовить,торопимся.
Все числом хотим. А это только убыль увеличивает, да расход похоронных
листов, - и такая горечь прозвучала в мелодичном голосе, что невольно
пришлось содрогнуться.
- Страшно мне за тебя, - лучше сразу сказать, - Снайперский счет застыл,
три раза в атаку в первом эшелоне ходила. Твое ли это дело? Что за беда
приключилась? Зачем судьбу испытываешь? Ты нам всем дорога!
- А вам лично, Павел Сергеевич? - впервые грусть ушла и шальная
искорка в глазах сверкнула.
- Ты еще спрашиваешь! - что творю, уже ее кисти рук обхватил, -
Да я каждый день о тебе думаю, с того часа, как впервые увидел!
- Тише, товарищ редактор,- усмехнулась, но рук не отняла, - А как же
семья? Жена и две милые девочки. Не стыдно?
- Очень стыдно! - пришлось сознаться, - Но ты, просто, чудо. Нежная,
добрая, сильная, и откуда в тебе такая мудрость в двадцать лет?
- А что делать, если вы, мужики, ведете себя, как самцы безмозглые,
живущие одним днем? - говорила, как по лицу хлестала,- Только о дурном
и думать можете! Сколько за Костика гадости на голову вылили и сейчас
льют. Он во сто раз был лучше их всех. Глядела на него и верила, что все это
когда-нибудь закончится. Не ревнуете?
- Что ты! - покривил душой, ревновал, конечно, - Долго же ты после его
гибели держалась.
- Да нет,- какой чудный, певучийголос, - Меня тогда ярость спасла, не
дала расклеиться. Хорошо счет пополнила. Тут другое совсем. Готовы
поверить, если расскажу?
- Да я каждому твоему слову верю! - сейчас выясним корень беды.
- Сразу после Нового года, - рассказывает медленно и вдумчиво,- Как
к ним пришли, страшные бои были. За каждый сарай. Раньше против
солдат воевали, а теперь стреляют, все, кто может оружие взять. Не стало
мирного населения, всех приходится, кто бы не был.
- Понимаю, - развожу руками,- Но это война, ничего тут не поделаешь.
У мирного населения всегда есть выбор.
- Нет у них выбора! - резко освободила она руки, - У нас не было и у них
нет! Нет ничего страшнее поражения в войне, и они до последнего стоять
будут, кто бы не командовал, хоть черт лысый! Добьем мы их, додавим.
Право такое у нас есть. Только с чем потом вернемся? Ведь стреляют и
старики, и женщины, и дети. И всех, кто под руку попадается, приходится.
Вот и мне пришлось.
Замолчала. И мне сказать было нечего.
- Есть у меня брат, братишка, тринадцать ему, - тяжело стали даваться
слова, - В том бою выискавала чужого снайпера. Вдруг, на чердаке в
окно винтовка высунулась. Я навела прицел, так, что лицо стрелка видно
стало. А он мальчишка совсем, на брата похожий. Уже отвести хотела, как
на встречный взгляд наткнулась. Яростный, ненавидящий. Прямо в глаза
мне смотрел и винтовку навстречу вскинул. Палец сам спусковой нажал.
Убила, конечно. В переносицу. прямо, пулю положила. Вот кончится все
это, и станут выяснять, кто в чем виноват. И убийцу мальчика этого искать
станут. Коли ко мне прийдут, запираться не стану, сразу сознаюсь, и пусть
судят меня. Любую кару приму.
Я молчал, ошарашенный признанием.
- С той поры, как цель высмотрю, мой братишка перед глазами является.
и пальцы немеют. Вот и стала я судьбу испытывать. В атаки с первым
эшелоном ходить. Прицел оптический сняла,чтобы все по-честному было.
А в людей стрелять все равно не могу. Такая вот беда, - и тяжко выдохнула,
словно последней тайной поделилась.
- Ах, бедная моя, - обнял обессилевшую и опустошенную,- Не доглядел за
тобой, не прислушался к словам одного человека. Запустил твою беду.
Ничего. Теперь ты не одна перед ней. Справимся. Не позволю лихой судьбе
сломать тебя. Ты только живи. Хотя бы ради меня, если иного повода
не осталось. Живи, пожалуйста. Снайпрское пополнение придет, обучать
будешь.Сперва здесь, на передовой, а потом, в учебном центре, в тылу,
пусть и неглубоком. Учи их выживать, чтобы после, домой вернуться.
Справишься?
И тут она меня к себе притянула и так поцеловала, что пол под ногами
закачался.
-Спасибо,- промолвила, отдышавшись,- Вернул ты меня к жизни. И она
теперь твоя. Что хочешь думай, но твоя!
- Да! - оставалось согласиться, - Поэтому береги себя!
Я понял,что теперь мы с ней на «ты», всю оставшуюся жизнь.
Два дня спустя Дина пополнила снайперский счет.
А через неделю снова пошла в атаку в первом эшелоне и была тяжело
ранена. Я едва успел, хоть врач сказал, что никакой надежды нет.
- Вот, - тихо, но также певуче произнесла она с койки, - Решила… в
последний раз… судьбу испытать. Пока худо мне… было, она была…
жалостлива, а после нашей… встречи позавидовала. Прости, - последнее
слово и замерший взгляд.
Даже не понимаю, как я пережил войну. Одной истории с Диной было
достаточно для потери разума.
Может, моя долгая жизнь стала ее последним желанием.
