Рождение Звезды (рождение в рождество)
Это случилось в начале восьмидесятых прошлого века в поволжском провинциальном городе. Тогда церковные праздники не праздновались. Мало кто даже знал о них.
6 января Мила собралась рожать. Она проснулась утром от дискомфорта внизу живота, сначала терпимого, но к вечеру усилившегося. И когда, часов в семь, поняла одновременно, что, во-первых, дико, по животному, захотела манной каши (!), а во-вторых, что точно и бесповоротно рожает, набрала номер скорой.
Бригада прибыла быстро. Забрала роженицу. Отправилась в путь. По дороге велись переговоры:
– Куда везти? Первый ещё закрыт? Открыли? Только сейчас?
Первый районный роддом, расположенный в старинном здании красного кирпича немецкой постройки, ремонтируемый с лета, открылся несколько минут назад. Мила видела мелькавшие в тёмном замёрзшем окне названия улиц: Виноградная, Цветочная, Ягодная. Прямо как в той известной песне. Но больница находилась именно среди этих маленьких улочек, вдоль которых тянулась сточная канава, так называемая «Вонючий Дунай».
Окна здания темнели, света не было. Дверь заперта. Казалось, что тут никого нет. Долго стучали, жали в звонок. Безрезультатно.
Наконец, скрипнул засов, щёлкнул замок, показалась полоска света. Санитарка осматривала фельдшера с мед братом, держащих под руку стонущую Милу.
--– Да как же вы узнали? Только приказ пришёл. Что открываемся, не все врачи ещё на смену прибыли…
– Давайте, принимайте первую!
В пустых коридорах было темно и безлюдно. Милу проводили в палату №1, уложили на кровать №1, велели ждать, когда явится доктор.
А доктор с персоналом в уютной, пахнущей ремонтом и чистотой ординаторской разливал шампанское. Поздравлял коллег с открытием. Желал спокойной ночи без пациентов, которые ещё не скоро сюда попадут.
И тут такой облом: скулящая Мила в первой палате на первой койке. Доктор, конечно, чисто визуально, оценил обстановку. Велел медсестре уколоть… снотворного. И отправился к шампанскому.
Мила спала и видела тёмные кирпичные стены, устремлённые в небо, усеянное звёздами. Это было нарядно и празднично. Казалось, свечение сопровождалось тихим пением. От которого разливались покой и благодать. Что-то происходило в мире, важное и значимое. И это исходило от неё и ещё от кого-то скрытого.
Резкая боль прервала сон. Женщина закричала. Эхо разнеслось по пустым коридорам.
Врач опустил фужер, глянул на часы, буркнул «Идём!»
Подошёл к пациентке №1, хотел проверить раскрытие матки и заорал:
«Быстро! Срочно в родильную! Мухой!»
Мухой, увы, уже не получалось. Роженицу под руки тащили санитарки. Пока включали свет, раскладывали инструменты, Мила, с трудом взгромоздившаяся на кресло, почти выплюнула своего первенца, дочку. А говорят, первые роды бывают затяжные.
Скоро, умиротворённая мамочка, лежала в своей первой палате, на первой кровати, на груди с первой дочкой. Смотрела в зимнее окно на первую звезду. И знала, что назовёт ребенка, которому, кстати, привязали на ручку бирочку №1, Стеллой. Звездой.
Наступило седьмое января. Новорожденная Звезда сопела рядом. Счастливая мама мечтала о манной каше. И думала о Рождественском чуде, снизошедшим на них сегодня.
Диспетчер скорой кому-то доказывала: «Да закрыт первый, только утром открывается после ремонта!"
А в моей шкатулке до сих пор хранится клеёнчатая бирочка с номером один и датой 07.01.83г., 00-05. Девочка…
Мы пришли
Дверь в больничную палату распахнулась. Сквозняком захлопнуло окно, за которым серым крылом билась чайка. Чайка? На седьмом этаже бетонного корпуса? Тряпка! Грязная половая тряпка вырвалась на простор.
На пороге стояла хрупкая женщина неопределенного возраста со странным раскрасом лица, цвета хаки.
- Здрасьте, мы пришли!
Она вошла, приглашая кого-то жестом.
- Тася! А это... , это не важно. Располагайтесь!, - широкий жест невидимой свите.
Санитарка неодобрительно потянула носом, указала на свободное место.
Молодой врач тщетно пытался узнать анамнез заболевания, какие таблетки поступившая принимала, на что жалуется.
Получил ответ, что таблетки Тося не употребляет, не наркоша. На жизнь не жалуется, только на то, что несколько дней её родной организм отказывается принимать еду и питье, отвечает стойким пренебрежением. Как-то это не хорошо, не правильно.
Пока доктор пытался договориться с Тасиным организмом, сама его хозяйка с кем-то тихо беседовала:
- Рассаживайиесь по углам. На светильники можно, а вот на капельницу не надо, не устоит "солдат". Что серые хвосты развесили? Соберитесь, не дома!
Больные притихли. Недоумевали. Что за действие происходит невидимое?
А Тася сидела на кровати и разглядывала страшные картинки на стенах. Что за ужасные пауки? И почему их никто не боится? Привыкли?
Ночью странная пациентка кого-то гнала в сад. Искала любимый диван. Садилась ко всем на кровати. Недоумевала: "Где же тот чёртов диван? Не машите хвостами, знаю, не нравится!" Диван нашёлся в коридоре. Палата уснула.
Тася проснулась от яркого солнца. Прислушалась к себе. Поинтересовалась, не захотел ли чего насущего организм. Тот молчал, робко поглядывая на пустые пузырьки настойки боярышника.
- Знаю, знаю. Пенсии давно нет. Нам бы рубликов сто надыбать. К матери, что-ли наведаться? О здоровье спросить, полы помыть. Может, сотенку подкинет. Тарелку супа она подкинет тебе, а не рублики! А на кой мне этот суп, когда не лезет внутрь, все наружу сразу брызжет. Захирело нутро, спалилась.
В прошлый раз я друга нового нашла, доброго такого. Неделю у него бухали. Так мать, бедная девяностолетняя бабка, ментов на уши поставила, девочка её пропала. На опознания трупов ходила. А тут я звоню. Чуть старуха кони не двинула. Главное, тогда кошка на улице осталась, не сдохла взаперти. Нельзя без кошки, любимца.
- Да что я с утра о глупостях? Надо подыматься организм спасать.
Тася оглянулась на привычную домашнюю обстановку. Вздохнула, грязно. Не любит она грязь. Раньше по нескольку раз в день полы намывала. Из душа не вылазила. А сейчас... Да что сейчас!
Она оглянулась на свою свиту: маленькие серые чертята, свесив хвосты, аккупировали родной диван. Симпатичные такие, славные. С ними весело и на душе тепло, не одиноко. Паук, паразит, под потолком поселился. Страшный. Где я его недавно видела?
Ах, да! В больничке! Это надо было такому присниться, что умерла она, в кому впала, не дышала совсем. Соседи скорую вызвали. Откачали. Увезли. Да сбежала она оттуда. Всё дураки, ничего не понимают. Да и ребятам там тесно.
Что-то худо мне, Киса. Сердце выскакивает. Мутит. Сейчас вывернет наизнанку.
Может, правда, к докторёнку сходить? И что, войду и скажу: "Здрасьте, мы пришли!"?
У черты
Жирная, черная, посередине дороги. Черта получалась неряшливая, с неровными, рваными краями, как клякса.
(Откуда он знает, какие бывают кляксы? Сейчас ручек чернильных не сыскать, кто ими писать станет? Ассоциация выползла на свет, жмурясь, таща за собой воспоминание о чернильнице-невыливайке в тканевом мешочке).
Отвлекся. Нельзя. Время дышит где-то за ухом, холодит, опускается колючим комом в живот. Кусает. Не сгущай, так, покусывает чуток, играючи, исподволь. Но об этом не будем. Не сейчас.
Ну и работка досталась! «Необходимо разметить дорогу. Не совсем обычную, жизненную, так сказать», - дама в очках не смотрела в глаза. Она смотрела вдаль, сквозь него. Надо так надо. Ему нужно заработать. Израиль съел все накопления и загнал в долги. Звездам легче, у них деньги есть, они могут в Израиль. А его семья заняла под гараж, который никак не продавался, миллион. Рублей, конечно. Зато был Израиль! И боль ушла, шаркая, огрызаясь, оглядываясь на худого чудака под капельницей. А пришло море: шепотом прибоя, теплом, надеждой. Вернуло краски треснувшего мира. Напело волшебное: «Все можно, живи, как хочешь!» И еще: «Все поправимо, все будет хорошо!». «Все-все-все» – и ни в коем случае: «Ничего и никогда».
Самолет взлетел в солнечном Израиле – приземлился в заледеневшей России. Остались долги и ждавшая своего часа боль. Поэтому, он должен работать. Пока может.
- Это как гаишники дороги размечают? Сплошная белая черта, прерывистая, переход?
- Вроде того. У нас черная. Только сплошная. И никаких переходов. Баловство это – переходы. Искушение.
Дама соизволила взглянуть на него.
- И еще. Распишитесь за технику безопасности. Черту не переступать!
Вот он и рисовал ее, черную, жирную, с неровными краями. На первый взгляд, какая ерунда – кисть в ведро и давай, малюй! Только усталость сразу усаживалась на плечи, заливала глаза потом. Он не помнил, сколько обещали заплатить. И по каким расценкам оплачивался его странный труд.
Продвигался он медленно, стараясь, как и просили, не переступать свежеокрашенную черту. Странным было почти полное отсутствие машин. Дорога тоже удивляла. Что-то было в ней другое (иное?). Не помнил он ее раньше.
Боковым зрением видел людей на обочине. Мама, дети,
жены.
Первая, из московских достатка-лоска, шептала в телефонной трубке: «Давай попробуем. Еще раз. Последний». Но как новая столичная великая любовь сочеталась с их ностальгически-юношеской, какой же еще? скандально-страстной, старушкой любовью? Где «люблю» отождествлялось с «ненавижу». Где они были все еще «МЫ», те самые, весенние, юные, счастливые. И их дети были тоже «МЫ». И внуки (в одной скорлупе, в одной коже). Любовь на генетическом уровне. Как получилось, что она в эфемерной Москве, а он здесь, у черты? «Еще раз. Последний. Люблю». И солидный денежный перевод. В Израиль.
Вторая полетела с ним. Жмурилась на израильском солнце. Прятала печальный взгляд. Тайком быстро говорила с детьми. Со своими. Он понимал, что должен интересоваться их делами. Но из головы не шло: «Еще раз. Последний. Люблю». И фотография в книге, где она, все еще красивая, с их внучкой на коленях. Что есть жизнь? Он задумался об этом здесь, сейчас. Раньше было некогда. Да и незачем. Все было, как было. Их жизнь оказалась суетой, разбавленной встречами-расставаниями, изменами-прощаниями, уходами-возвращениями. Со второй все было обыденнее. Проще. Взаимно-устаивающе. Одному плохо. Только понимаешь это тут, у черной жирной кляксы. Прожив. Обидев. Прогнав. Или прогнавши? О какой ерунде он думает!
Что там вещала дама из конторы о технике безопасности? Не переступать черту – опасно для жизни! Что есть его жизнь после Израиля? Сегодняшний день, как тот пешеходный переход: темная полоса – светлая, больно – отпустило. (Жена жаловалась: «Некуда колоть, мышц не осталось…»). Завтрашний – если наступит. И его дело: рисовать черту. Других не осталось. Жить вообще опасно – тогда уж лучше сразу не жить. Не уважал он технику безопасности. Радовал женщин. Радовался сам. Выпивал вволю. Пока мог. Сейчас пил бы тоже, если бы шло. Болезнь выкрала и эту радость.
На черную кляксу упала снежинка. Большая, узорчатая, симметричная. Первая.
Он посмотрел на стоящих у обочины, той, которая с его стороны дороги. Почему они здесь?
Дети.
Конечно, любимые. Но близкие больше матери. Успешные, занятые, спешащие: жить, зарабатывать. «Конечно, отец, без проблем, встретим в аэропорту. Не вопрос, отвезем в