Медовый ковёр

Первую брачную ночь мы провели как настоящие романтики — на полу. Не потому что бедны, а потому что богаты на идеи и на дерзость творить счастье по-своему. Ковёр был мягкий, с длинным ворсом, напоминающий мех сказочного зверя. Подушки оказались стратегически разбросаны, островами в океане страсти. А кружева моего свадебного платья легли изящной декорацией. Кровать, между прочим, была. Большая, двуспальная, с высоким изголовьем и матрасом, который обещал райское восстановление позвоночника и, вероятно, даже перерождение наших душ. Свекровь заранее заправила шёлковое бельё цвета алой зари, на середине кровати возвышались два лебедя из белоснежных полотенец. Лебеди смотрели друг на друга с трогательной текстильной нежностью, их шеи образовывали сердце, свидетельствующее о любви, чистоте и мамином перфекционизме. Всё выглядело настолько красиво, что мы решили пока не мять, а насладиться свободой на ковре. Уснули под утро, обнявшись, радостные и уставшие от всей свадебной суеты накануне. Он интеллигентный, ласковый и единственный мамин сын. Я его новоиспечённая жена, немного обнажённая, но полностью восторженная. И пусть постель так и осталась нетронутой, зато мягкий ворс ковра стал хранителем нашей первой ночи. Уютной, смешной и абсолютно нашей.

А ровно в 8 утра, когда солнце уже начинало припекать, дверь открылась. Ключом. Мамой. Её появление было внезапным и нелепым.
— Ой-вей! — воскликнула она, войдя в комнату и увидев своего сыночка, распростёртого на ковре, почти библейского мученика любви среди кружева и подушек. — Он же замёрзнет!

Замёрзнет. В июле. В Центральной Азии. При +30°C ночью и +45°C днём. Впрочем, материнская заботливость не знает климатических границ. Она попыталась стянуть плед, чтобы укрыть своего мальчика. Но, увы, под пледом была только я. В первозданном, скажем так, виде. Мама замерла. Внутри я облегчённо отметила: хорошо, что обошлось без её второго «ой-вей». Тактично поправив угол пледа на моём плече, она с достоинством накрыла сына большим банным полотенцем. Мой муж стал похож на статую Давида, только с дипломом педагогического университета. Его мама осталась довольной.

Через несколько минут мы окончательно проснулись. Он с извинениями, я с кривоватой улыбкой. Мама уже шуршала на кухне, помешивая что-то полезное и вкусное. Я смотрела на него снизу вверх с бесконечной нежностью, а он на меня с той же любовью, с которой его мама смотрит на рыбу, приготовленную на пару.
— Прости за маму, — сказал он, смущённо поправляя полотенце, которое не хотело держаться.
— За такую маму не извиняются, — ответила я, скользнув взглядом по его внезапно оголившемуся бедру. — Её благодарят за сына.

Мы тихонечко поцеловались. И вскоре из кухни донеслось:
— Сыночек, я тебе омлет сделала. И чай с горными травами. А твоей невесте… жене… В общем, пусть она сама скажет, что любит. Я всё приготовлю.

Так начался наш медовый месяц. И я бы не променяла это всё ни на Мальдивы, ни на Париж, потому что там нет мамы, которая пришла бы рано утром со своей заботой. На кухне нас ждал завтрак, достойный коронованных особ. Стол был накрыт щедро, что и скатерть казалась взволнованной, переживая за наш уровень глюкозы после бурной ночи. В центре стола возвышалась хрустальная ваза с букетом свежих красных роз.
— Очень красные… как политические взгляды нашей тёти Розы, — пошутил мой муж, желая сгладить неловкость ситуации.

И вот маме было не до шуток. Она посмотрела на нас с выражением лица, которое обычно бывает у дирижёра перед финальным аккордом.
— Я чувствовала, что вы проснётесь голодные, — невозмутимо заметила мама, выкладывая на стол гастрономическую симфонию.

Первая скрипка звучала в виде красочной шакшуки, с яйцами, утонувшими в томатной страсти. Рядом сырники и тёплые бублики с кунжутом из еврейской пекарни с хорошей репутацией. Хрустящий фалафель, сложенный в форме сердечек. А чай с чабрецом и мятой был ароматным и сладким. И вот, среди этого кулинарного искусства, лежал отчёт. Да-да, мама составила целую таблицу. Подарки: четырнадцать разнообразных сервизов и наборов посуды (орнаменты, виноградная лоза и хохломская роспись, то есть полная коллекция декоративных излишеств), шесть комплектов постельного белья, три мультиварки (с функцией тушения, запекания и приготовления соусов), две картины с Иерусалимом (обе в резном багете) и одна ваза в форме верблюда, который, по словам дарителя, «символизирует терпение в браке». До сих пор не знаю, кто принёс три одинаковые мультиварки, но подозреваю, что все трое гостей были уверены, что такого подарка больше никто не принесёт. Дальше шёл список денег: четыре конверта с долларами, пять конвертов с российскими рублями, девять с сомами, а один с запиской «на счастье» и тремя монетами, которые, по мнению бабушки, «заряжены на удачу». Общая сумма внушительная, мама озвучила её с интонацией бухгалтера. А я в тот момент поняла, что наш брак официально принят на обслуживание в семейный банк «Мама и сын». Хотелось пошутить и спросить, где расписаться в получении средств, но решила не рисковать, вдруг мама действительно достанет ручку.
— Прошу, не тратьте на друзей и рестораны, — посоветовала она. — Купите себе хороший диван и фильтр для воды. А кофейный сервиз вот, кстати, я уже купила.

Она поставила на стол новенький кофейный сервиз с золотой каёмочкой, который блестел надеждами мамы на наш будущий налаженный быт.
— Чтобы вы пили кофе… и не забывали, кто вам его подарил, — добавила она, после чего ушла с чувством выполненного долга.

Жизнь с еврейским мужем началась не с праздника, а с ежедневных звонков маме, вечерних отчётов и регулярных обсуждений температуры в спальне, однако я не возражала, потому что любила. Мы купили отличный диван, и всё равно первые недели чаще сидели на полу, привычка брала своё. По вечерам он садился рядом, немного наклоняясь, чтобы оказаться на уровне моего лица. Ладонь мужа медленно скользила по моим волосам, пытаясь разгладить пряди, а также мои сомнения и усталость. Я с удовольствием чувствовала, как его пальцы задерживаются у виска. Муж на миг замирал прежде, чем продолжить.
— Знаешь… я боюсь, что ты слишком хороша для меня.
— А я боюсь, что ты слишком заботлив, — шептала я, улыбаясь и ощущая, что его дыхание становится глубже.
— Это мамулечкино воспитание, — отвечал он низким басом, протягивая мне чай с мёдом и лимоном. — Вот, держи. Выпей и отдохни.

Я брала чашку, обхватывая её ладонями, и смотрела на мужа, как на человека, который точно знает, что делать с моим настроением.
— А если я скажу, что мне всё равно тревожно? — спрашивала я лукаво.
— Тогда заварю ромашку, сверхдозу. И обниму тебя так, что забудется, где тревога, а где я…
— А если скажу, что мне скучно? — заигрывала я с огоньком в глазах.
— Ну… тогда станцую в леопардовом парео под «Хава нагила».

И действительно танцевал. Неловко, но вдохновенно. Иногда с парео на голове, как тюрбан. Иногда с половником вместо микрофона. А я хлопала в ладоши, лёжа на диване, который по маминому совету был не слишком мягкий, чтобы спина не страдала, и не слишком дорогой, чтобы совесть не мучила. После танцев и обнимашек, перед сном он обязательно звонил ей.
— Мы поели… Она счастлива… Сервиз поставили на видное место, — говорил он спокойно, но в голосе звучала гордость, как у ребёнка, показавшего маме рисунок.
— Обед был питательный? — спрашивала мама, проверяя меню и уровень заботы. — А ужин полезный?
— Да, мамочка. Мы ходили на базар, я торговался, как ты когда-то учила, выбрал всё самое свежее.
— Молодец, — хвалила она с уверенностью, что воспитала сына правильно, и добавляла: — Береги её.
— Берегу. Даже от кондиционера, — отвечал он с заговорщицкой усмешкой, но всерьёз.
— Зайди завтра… Я вам купила кое-что. Так, небольшие подарки.
— Хорошо, мама. Только, пожалуйста… в следующий раз не трать. У нас всё есть.
— Я знаю, — сказала она, и голос её стал тише, почти дыхание. — Но мне очень хочется, чтобы у вас было ещё чуть-чуть больше счастья. От меня.
— Спасибо, мамочка.
— Спи спокойно, сыночек. И пусть она знает, что я её уже люблю.
— Знает, мама, знает. Доброй ночи.
На том конце провода слышался благодушный вздох.

Он просыпался раньше, чтобы успеть поцеловать меня до того, как я проснусь. Я просыпалась от лёгкого прикосновения к щеке.
— Ммм… ты поцеловал меня, а я… кажется до сих пор не проснулась, — шептала я, потягиваясь от сладкого пробуждения.
— С чувством, опережающим время, — гудел он нежным басом, крепко прижимая меня к себе.
— Так ты меня избалуешь, — вздыхала я.
— Уже поздно, — шептал мой муж, не разжимая объятий.
— Почему?
— Избаловал до свадьбы.

В той жизни, полной заботы, юмора, сюрпризов свекрови, я чувствовала себя главной героиней романа, который мы писали вместе. С любовью, иронией, музыкальными паузами и бытовыми репризами. Бывало, мы вдвоём лежали на медовом ковре, как два философа в халатах, глядя в потолок или друг на друга. Потом обсуждали, какой фильтр для воды выбрать, чтобы и вкусно, и надёжно, и мама одобрила. Сейчас я ловлю себя на том, что совсем не помню, о чём мы разговаривали ещё. Зато прекрасно помню завтраки с халой, наши вечера на удобном диване и его привычку засыпать, не выпуская моей руки. Память вообще избирательно выбирает, что оставить человеку.