Марафон без старта

Я не спортсмен, а обычный мужчина, достигший диванного расцвета, с собственной философией и правом на утреннюю отложенность великих дел. Бег мне приносит радость, пока не выходит за пределы мыслей. Там я уже давно финишировал и принимаю поздравления. В реальности же я скорее похож на сомнение, заблудившееся между диваном и ковриком для йоги. Я не бегаю, потому что не хочу убегать от себя. Ведь себя я очень люблю. К тому же мой организм уверен, что колени надо беречь смолоду. Зато каждый март в свой день рождения я торжественно клянусь себе, что с первым подснежником начну утренние пробежки. Подснежник появляется, смотрит на меня с надеждой, а я смотрю на него с чашкой кофе в руке. Мы оба всё понимаем без слов и решаем, что лучше полежать. Он на земле, я на подушке. Идеальная сезонная синхронизация.

И всё-таки в беге нет никакой интриги. Ну, правда, какая там драматургия? Всё предсказуемо, ты стартуешь, устаёшь, потеешь, а после жалеешь. Это скучно, ведь я предпочитаю интеллектуальные нагрузки. Например, полчаса выбираю фильм, после чего включаю старый сериал, который уже видел раз двадцать семь. Вообще, я давно заметил, что новое у меня приживается с большим трудом. Как-то приобрёл дорогие кроссовки. Они стоят в углу не первый год. Иногда переставляю их в другой угол. Хоть какая-то физическая активность. Мысленно спорю с ними: «Вы не понимаете, глупые. Я не ленюсь… я в режиме энергосбережения». Они молчат. Всегда молчат. А вот тапочки понимают и не требуют усилий.

Уже давно я практикую осознанную неподвижность, находя умиротворение то с закрытыми глазами, то с куриной ножкой в руке. И вот, в момент, когда тело достигает максимального покоя, а разум парит где-то между «ещё пять минут» и «может быть, завтра», я сладко засыпаю. Послушная, привычно спокойная дочь плавно машет надо мной опахалом вместо вентилятора. Она знает, что отдых любимого отца означает священный ритуал восстановления героя эпоса, который однажды встанет… и дойдёт до кухни. А мне снится, что я бегу… в тех самых кроссовках. Навстречу солнцу, лёгкий, как обещание, данное в марте двадцать лет назад. С гор меня обдувает прохладный ветерок. С запахом свободы и свежеиспечённой сдобы. Бегу так, как бегают лишь в ярких снах и рекламе. И даже куриная ножка в руке не мешает, она стала факелом мотивации, горящим ароматом специй и надежд. Ощущаю себя воплощением силы. Кажется, что я почти достиг пика вдохновения… и тут голос. Едва слышный, но такой родной.
— Пап…

Я не реагирую.
— Пап…

Приоткрываю один глаз.
— Что?
— Ты опять храпишь.
— Я не храплю… а дышу в темпе марафона.
— Ага, — кивает дочь с едва заметной иронией в глазах.

Опахало остановилось. Куриная ножка на подносе, не в руке. Сон улетучился, оставив на губах привкус мечты.
— Вообще-то я жду вдохновения, — объясняю я.
— Да уж… ты ждёшь его с 2017-го года…
— Я даю идеям время вызреть. И да, иногда годами, — отвечаю, принимая позу древнего мудреца.

Несколько лет я живу в режиме монаха с интернетом, без любовных игр и романтических драм. Только я и дочка. Женский пол меня изрядно утомил. Кроме мамы и дочери, других святых женщин я не знаю. Остальные женщины напоминают навигатор. Сначала уверенно обещают счастье через триста метров, а потом сообщают, что маршрут перестроен. После двух серьёзных отношений я понял одну вещь. Проблема была вовсе не в женщинах. Проблема была в мужчине. Просто этим мужчиной каждый раз почему-то оказывался я. Поэтому я больше не ищу музу. Если честно, я её боюсь. Ведь она приходит с глазами, полными загадок, и уходит с половиной моих стихов и с той строчкой, где, возможно, было моё прозрение. Отныне я уверенно выбираю гордое одиночество, которое не ревнует, не устраивает сцен из-за немытой чашки и не спрашивает: «А ты меня ещё любишь?» Одиночество мирно сидит рядом, как кошка, и мурлычет: «Ты молодец… ты красавчик…» Оно ложится на телефон, чтобы я не писал глупостей и не звонил той, которая когда-то сказала: «Ты живёшь в своих мыслях, а я хочу жить в квартире с балконом». И дочь не осуждает. Она продолжает махать надо мной опахалом. В её глазах я могу всё. Правда, не сегодня. Может, завтра.

Но вот и наступает «завтра», не то мифическое, которое всегда на горизонте, а настоящее, с назойливым зудом совести. Медленно поднимаюсь, спина хрустит, суставы протестуют. Дочь замирает, опахало падает на пол. Она смотрит на редкое природное явление: «Папа двигается», а я перемещаюсь на кухню.
— Что готовим? — спрашивает дочь, всё ещё не веря в происходящее.
— Шедевр, — отвечаю, открывая холодильник с видом Микеланджело перед мраморной глыбой.

Начинается великое кухонное действо. С холодной расчётливостью режу лук. Тру морковь на тёрке, мстя ей, не зная за что. Пока варится бульон, а ароматы наполняют дом, дочь моет полы. С грацией балерины и выражением лица, что она не подписывалась на это. Предлагаю ей перерыв.
— Массаж? — спрашивает она, подозрительно.
— Да, — киваю торжественно. — Мне нужно восстановление. Я же нарезал лук и натёр морковь.
— Пап, ты просто готовишь борщ, — отвечает она, продолжая вытирать пол, не останавливаясь ни на секунду.
— Готовить борщ всё равно что писать роман! — восклицаю, поднимая палец к потолку. — Сначала кипит, после настаивается, а потом кто-то обязательно скажет: «А вот у бабушки было вкуснее!» — и я бросаю на неё взгляд, полный подозрения.
— Ты хочешь массаж или ещё немного поумничать? — вздыхает она, ставя ведро в угол и вытирая руки.
— А можно и то, и другое? С нажимом в районе поясницы.
— Только если ты не начнёшь цитировать Есенина.
— Обещаю… Пушкина.

Она закатывает глаза, берёт подушку, кладёт её на коврик и жестом приглашает прилечь. Опускаюсь с достоинством, готовый к перерождению. Массаж превращается в комедию. Дочка давит, я издаю стоны.
— Ты уверена, что не училась в школе ниндзя?
— Нет, это ты бронебойный.

Позволяю себе раствориться в странном дуэте боли и смеха. Коврик, подушка и дочь сливаются в одно большое «сейчас», где нет ни вчера, ни завтра, только массаж и поэзия. «Хоть тяжело подчас в ней бремя… телега на ходу легка…» — шепчу я, цитируя Пушкина, оправдывая фарс перед собственным позвоночником. Строки из «Телеги жизни» неожиданно органично ложатся на коврик, который когда-то был свидетелем моей лени, а теперь стал местом физического и душевного восстановления.

Позже, пока борщ настаивается, мы вдвоём сидим на кухне. Я в халате, как поэт в изгнании. Дочка с полотенцем на голове, настоящая богиня чистоты. Мы кушаем и молчим. Безмолвие превращается в ощущение, что всё на своих местах. И я понимаю, что порой, чтобы быть героем, достаточно просто встать и приготовить обед с любовью. Дочь уже не боится моих угроз начать бегать, она невозмутимо ждёт. Как ждут автобус, который по расписанию не ходит. Когда я выйду на заслуженный отдых, тогда уж мы точно побежим. Медленно. В сторону булочной, за пончиками. Потому что в спорте главное иметь цель. А у нас она с кремом, и если повезёт, то ещё и с вишнёвым вкусом.