Надо ли жить, если жить не хочется?

объекта в эксплуатацию. После чего все начальство поразъехалось с объекта, а у монтажников началась сумасшедшая работа по двенадцать часов в сутки без всяких выходных и праздничных. Работа, еда и сон. На отдых времени практически не оставалось. Поездки все в Москву автоматически отменились и Андрей в мае месяце съездил к Лине всего лишь один раз. Потом стало совсем не до нее. И в прямом, и в переносном смысле.
 
Дело в том, что Андрей впервые за последние месяцы своей жизни в Бродах и Костроме вновь остался один на один с самим собой, со своими мыслями. И на него вновь навалилась тоска. Черная, лютая, страшная. Его вновь потянуло на выпивку. И мысли  рождались в голове одна чернее другой.

Не-ет уж Андрей, не леззь-ка ты к людям на глаза, не мешай им жить. Знай шесток свое место. Знай и помни, что со свиным рылом в «калашный» ряд не суются. Не их там место. Закон жизни. Никуда не денешься. Не создан ты для семейного счастья, не для тебя оно. Пора бы уж и осознать особенности своей натуры и сделать соответствующие выводы. У тебя свой путь, особенный. Путь одинокого волка, бредущего по белу свету в стороне от нормальных людей. Ну, а если ты волк, то иди, иди...один.

Странные пируэты порой выделывает с нами судьба. Зачем ей понадобилось вновь сбивать с ног Андрея, только что поверившего в себя, в то, что он действительно поднялся, в то, что прошлое его действительно позади и больше не будет ему мешать, жить? Что это, очередная проверка на прочность, новое испытание или чья-то злая шутка, посчитавшего, что ловко подловил Андрея? Как бы то ни было, но Андрей вновь запил. И чем дальше, тем больше. Пил практически каждый день после работы, пил помногу пил, не пьянея, а мрачнея и дурея. С дурной головой бухался на койку и мгновенно отключался. А ночью скрежетал зубами, матерился и кричал, звал кого-то на помощь. Похоже, что женщину...

Андрей доработал в Костроме до сдачи объекта, затем вернулся в Москву и, ни разу не зайдя к Лине, не позвонив ей, срочно напросился в новую командировку. Его послали на Дальний Восток, под Уссурийск, где он пробыл безвыездно свыше двух месяцев. Вернувшись в Москву, отдыхать не стал а сразу же уехал в следующую командировку, снова под Кострому, в маленький, тихий, уютный, старинный русский городок с чудесно певучим названием Судиславль.

И все это время он пил. Пил много, отчаянно, зло. Пил, свирепея наливаясь злостью и яростью к себе, ко всем окружающим, ко всему миру. Все вернулось на крути своя, все повторилось вновь, как будто и не было никогда той памятной, Байконурской эпопеи с его удивительным воскрешением из мертвых и последующих животворных месяцев его новой жизни в Закарпатье, где он повстречал Тамару, всей душой потянувшейся к нему, в Костроме, когда он в один из своих приездов в Москву познакомился с Линой и зародил в ее сердце надежду на счастье. Все теперь забыто, исковеркано, перечеркнуто одним решительным махом. Зачем? Для чего? Почему? Андрей и сам не мог ответить на эти вопросы. Все произошло слишком быстро для него самого, как будто некто, всесильный и всемогущий, вдруг взял и переключил программу его жизнедеятельности на совершенно другой вариант, а теперь вот смотрит на его барахтанье и посмеивается. Мол, каждому свое и сколько, мол, волка не корми, все равно сбежит в лес...

Однако, этот черный период в жизни Андрея оказался не таким уж длительным и продолжался всего лишь четыре с небольшим месяцев. Кроме того, внутреннее психологическое состояние. Андрея на данный период существенно отличалось от того, что было с ним три года назад. Нынешний Андрей был совершенно другим и прошлое в полной своей мере не могло с ним так повториться. Мог быть сбой его процесса выправления, срыв психологический, спад эмоциональный в связи с нервным стрессом из-за неверного жизненного решения. Все могло быть, что угодно могло быть. Но не могло быть надолго. Андрей уже встал, выпрямился и снова падать, снова возвращаться к полу животному своему недавнему существованию никакого желания не испытывал. Слишком уж дорого далась ему истина, чтобы теперь вновь повторить свои прошлые ошибки. Ходить вечно по одному и тому же замкнутому кругу, постоянно натыкаясь на одни и те же грабли, он больше не хотел. Все, сыт был уже по самое горло. И даже выше...

Потому-то он и пил с таким остервенением, с таким отвращением, с такой ненавистью и злостью к самому себе. Потому что уже понимал, дозрел до подобного понимания, что именно этого срыва он как раз и не должен был допускать. Не имея он никакого права на подобные промахи. Ведь он был уже не один. Ведь рядом с ним стоял уже другой человек, полюбивший его. И он, Андрей, должен быть ответственен за его счастье, за его благополучие. Должен был, обязан был. Это так. Но он отмахнулся от него, плюнул в его душу, плюнул в любящее его лицо, в глаза, с Благоговением смотревшие на него. И Андрей никак не мог отделаться от мучительного чувства стыда перед Линой за ту трусливую и грязную подлость, которую он совершил перед ней. Не мужское это дело – убегать от женщины, от ответственности перед ней, мужской ответственности перед женщиной. А он убежал от Тамары, ничего ей не объяснив, убежал тайком, тихо, подло, мерзко. Точно также поступил он и с Линой. Слава богу, хоть квартиру успел ей помочь сделать. А то бы вообще, хоть в петлю от стыда, от отвращения к самому себе, хоть на дыбу...

Так и окончился его этот очередной роман с женщиной. Больше он Лину никогда не видел и не знал ничего о ее дальнейшей судьбе. Правда в декабре этого же года он, будучи в Москве, в годовщину их знакомства с Линой, обратился в справочное бюро с запросом о ней. Ему дали ее адрес. Адрес был новый. Андрей поехал к ней, нашел тот дом башню, поднялся на 12-ый этаж, где находилась ее квартира, постоял перед ее дверью постоял и... ушел. Не хватило ни сил, ни совести позвонить ей. Было настолько мерзко на душе, что он взял две бутылки водки, поехал в свою комнату в Подлипках, закрылся там один и выпил за вечер одну бутылку за другой без всякой закуски, ограничиваясь лишь сигаретами. Пил, не пьянея Хмель не брал его.

       Холодно, холодно,
       Что же так холодно?
       Жизнь, как стекло,
       На кусочки расколота.

       Холодно, холодно,
       Боже, как холодно!
       Плачет от сердца
       Кусочек отколотый.

       Холодно, холодно,
       Ужас, как холодно!
       Словно по сердцу
       Ударили молотом…

      
Это был один из самых мучительных и трудных моментов в его жизни. И, как оказалось, самый роковой. Он ни о чем не думал, он просто сидел, отупело глядя перед собой и опрокидывая в себя стопку за стопкой, пока не опустела одна бутылка, затем другая. После этого он лег на кровать, не раздеваясь, и полночи лежал без сна, с отупевшей, ничего не соображающей и гудящей, как колокол, пустой головой.

Он был настолько переполнен презрением и отвращением к самому себе, к собственным действиям и поступкам, что ему не хотелось даже жить. И он впервые после Байконуровской аварии пожалел о том, что сумел выбраться тогда из горящей шахты. Лучше все-таки ему было бы остаться там, чем бесцельно коптить небо и портить жизнь встречающимся на пути хорошим людям. Подумал всерьез, а не просто так, подумал с холодной расчетливой «самоуничтожительностью», подталкивающей к активным и решительным действиям.

В эту ночь он впервые всерьёз подумал  о самоубийстве, как о самом надежном способе решения своих жизненных проблем путем прекращения этой  своей жизни. Жить ему б было уже незачем. Жить было уже не нужно.  Его волновал и заботил уже не способ ухода из жизни, а сам уход. И ему было уже совсем безразлично, каким образом это сделать, повеситься или выброситься из окна. Другого способа под руками у него не было. Морально, психологически он был готов и на то, и на это.
 
Он встал с койки и начал искать у себя веревку. Веревка нашлась. Тогда возник вопрос – к чему ее привязать. Однако ничего подходящего в комнате не оказалось. Андрей постоял в раздумье, затем начал искать у себя большой гвоздь, чтобы вбить его в стену. Гвоздя тоже не нашлось. Тогда он шагнул к двери, чтобы по лестнице подняться на верхний этаж, открыть там окно на лестничной площадке и выброситься оттуда вниз на бетон под окнами. Он взялся за ручку двери, открыл дверь и пошел к лестничному проему, по которому можно было подняться на верхний, девятый  здания этаж общежития.

Коридор  этажа  был пуст. Поэтому никто Андрея  не остановил и не задал дурацких, никчемных вопросов о том или сем. Он прошла вестибюль этажа и открыл дверь лестничного проема. Там было пусто. Только около окна стояло друг на друге несколько сломанных стульев. Андрей переставила стулья на другое с место и подошел к окну. Окно было старое, еще Советских времен, но рамы были уже не деревянные, а сделаны из алюминия. Последний шик уходящего в небытие политического строя. Поэтому открыть окно не оказалось для Андрея особой  проблемой. Делал он все это спокойно, не торопясь, даже как бы рассудочно. Он  распахнула створку окна и глубоко вздохнула, втянув в себя   летний, жаркий, пахнувший городом и бензином воздух, перевел дыхание.. Затем встал на подоконник, закрыла глаза и прыгнул вперед.

PS  Похоронил Андрея его монтажное управление. Разговоров на похоронах было много, но никто ничего понять не мог. Единственный человек, вылезший во время страшного пожара на ракетной точке в Байконуре буквально с  «того самого света»,  вдруг ни с того, ни с сего, выбросился ночью из окна их девятиэтажного общежития. Зачем? Почему? Ведь он был еще совсем молодой и  у него все было впереди. Но жить он почему-то не захотел.

***