ЛитНаИс

Эта маленькая книжечка стихов Альгимантаса Микуты оказалась у меня случайно: если бы в своё время столичная библиотека не списала её и не предоставила бы населению в дар — быть ей жалким вторсырьём, с новой путёвкой в жизнь в виде практичного картона.
Книга была обречена с самого начала: выход её в свет совпал с историческим событием — год отделения Литвы от СССР. Стихи, переведённые на русский, вряд ли порадовали соотечественников поэта, а в России тех лет людям и без того хватало забот, чтобы ещё интересоваться современной литовской поэзией. Так и пролежала она до наших времён, почти никем не тронутая (кармашек выдачи пуст, обложка и страницы на редкость целые).
Альгимантаса Микуты не стало два года назад, если верить интернету. "Жизнь глубин" — так называется  сборник — не найти в Сети, кроме упоминания.

Поверьте —
вы боитесь не того,
что надобно живым бояться.
Боитесь прошлого, что к вам из темноты
костлявую протягивает руку,
боитесь будущего, что бесцветными лучами
во сне ласкает вам затылки.
Боитесь хитрости машин,
коварной красоты и черной грязи
и в чашечках цветов пытаетесь найти
клыки рептилий.
Вы не боитесь лишь себя. А жаль!
Ведь прошлое скрывается не в дебрях,
а будущее — не на небесах.
А красота и грязь —
лишь сообщающиеся сосуды.
Ведь в каждом тайна, в каждом неизвестность —
и в стройной женщине, и в волевом мужчине,
и даже в новорожденном, который,
затычку выбив, выскочил наружу
и, в окружающих увидев страх,
сам стал бояться.
Но не себя. Других.

Перевод с литовского Владимира Корнилова

Призёры Чемпионата мира по бирдингу (не только эти двое).


📎Источник

P. S. Нашла официальный сайт Чемпионата усачей-бородачей. Действительно, проводятся соревнования на международном уровне. И не первый год... ТУТ
Культ бороды) Когда растительность определяет твою личность — фактически ты становишься её заложником (уделяешь бороде всё больше и больше времени и ни о чём другом мыслить не можешь).

📍Вдогонку (борода как маркер происходящих в обществе перемен) 

Рубен Дарио

ПОКРЫВАЛО КОРОЛЕВЫ МЭБ

    Однажды колесница королевы Мэб, выточенная из цельной  жемчужины,  влекомая
по солнечному лучу четверкой жуков с агатовыми  крыльями  и  золотым  панцирем,
скользнула в окошко мансарды. Там четверо тощих бородачей с отчаяньем во  взоре
и вызовом в голосе проклинали судьбу.
    К тому  времени  феи  уже  роздали  свои  дары  смертным.  Одним  достались
волшебные палочки: коснешься сейфа - и он уже полон; другим - чудесные колосья,
чтобы лущить из них бриллианты; третьим  -  волшебные  стекла,  сквозь  которые
видны в недрах  матери-земли  золото  и  самоцветы,  иных  феи  одарили  густой
шевелюрой, иных - голиафовой силой, кому достался  молот - плющить  раскаленное
железо, кому - резвые ноги и крепкие пятки для  бешеной  скачки,  когда  вьются
конские гривы и ветер сечет лицо.
    Эти  четверо  проклинали  судьбу.  Одному  на  роду  была  написана  глина,
другому - палитра, третьему - мелодия, четвертому - лазурь.

    Королева Мэб прислушалась. Заговорил первый:
    - Что за мука - единоборство замысла и мрамора! Передо мной  глыба,  а  при
мне лишь резец. У тебя есть гармония, у тебя - свет,  у тебя - вдохновение, а у
меня лишь мечта - божественная, дивная  Венера,  сияющая  снежной  наготой  под
лазурным куполом. Косной материи я  жажду  дать  форму,  пластичность,  линию -
пусть потечет по жилам статуи  прозрачная  кровь  богов.  Я  храню  дух  Эллады
и люблю ее плоть - бегущую нимфу и фавна, простершего руки. О Фидий!  Властелин
и полубог  вечно  прекрасного  мира,  под  взглядом  твоим  красота  сбрасывает
роскошный хитон, являя белоснежное совершенство формы.
    Ты ранишь мрамор, укрощая его, но перестук  твоего  молотка  ритмичен,  как
стих; цикада, любимица солнца, скрытая  молодыми  виноградными  лозами,  славит
тебя. Златокудрый бог, светоносный Аполлон, державно-величавая  Минерва  -  они
твои.  Подобно  магу,  ты  превращаешь  камень  в  образ,  слоновий  бивень -
в пиршественную чашу!  Как  нестерпимо  ощущать  свое  ничтожество  у  подножия
твоего  величия!  Где  оно,  достославное  твое  время?  Прекрасен идеал открывшийся  мне,  но  жалки  мои  силы.  Беру
резец - и чувствую отчаянье.
    Заговорил другой:
    - Сегодня же выброшу кисти. К чему радуга,  к  чему  вся  эта  многоцветная
палитра  расцветшего  поля,  если  в  итоге  картину  не  выставят  в  салоне?
Чего я  достигну?  Я  искушен  во  всех  живописных  школах,  во  всех  манерах
и направлениях. Я писал обнаженное тело Дианы и лик Мадонны. Поля и леса дарили
мне свои цвета и оттенки; как влюбленный, я ловил  каждое  движение  светотени,
как любовник, ласкал ее  отсветы.  Я  молился  обнаженной  натуре  во  всем  ее
великолепии - ее чистейшей белизне  и  легким  теням.  Нимбы  святых  и  крылья
херувимов трепетали под моей кистью. Но  тяжким  было  пробуждение.  Завтрашний
день! Продать за гроши Клеопатру, чтобы купить кусок хлеба? А  ведь  я  мог  бы
в горячке вдохновения начать великую картину, которую ношу в себе!
    Заговорил третий:
    - Давно прикована моя душа к миражу  симфоний,  и  я  боюсь  очнуться.  Мне
внятна всякая  гармония - от  лиры Терпандра  до  мощного  взлета  оркестровой
фантазии Вагнера. В мои пророческие  минуты  мне  брезжил  идеал.  Как  древний
философ, я слышал музыку сфер.  Все  шорохи  созвучны,  все  отзвуки  сливаются
в аккорды. Весь мир способны вместить мои хроматические гаммы.
    Трепетанье луча рождает гимн, шелест леса будит в моей  душе  свой  отклик,
свою мелодию. И грохот бури, и птичье пенье - все сливает  воедино  бесконечная
каденция. А оглянешься вокруг - ни души, и только  глумится  толпа,  да  маячит
впереди решетка "желтого дома".
    Заговорил последний:
    - Все мы испили ионической влаги.  Но,  как  и  прежде,  недосягаем  идеал,
недосягаема лазурь. А нам суждено вечно стремиться к вечному свету! Есть у меня
стихи, как мед, и есть, как золото, и есть, как раскаленное  железо.  Я  амфора
с небесным бальзамом - любовью. Голубке, звезде, ветке и  ирису - всем  открыто
мое сердце и жилище. Взмахнув орлиными крыльями,  я  взмываю  ввысь  и  усмиряю
бури. Сближаются губы - и встречаются рифмы, звучит поцелуй - и рождается стих,
и кто увидел мою душу - знает  мою  музу.  Люблю  эпос,  люблю  его  доблестное
дыханье, колышущее стяги над войском и плюмажи. Люблю лирическую  песнь  -  дар
божеству или любимой. Люблю эклоги, где дышат вербена и  тмин,  и  божественный
вол, увитый гирляндами роз. Бессмертно было бы произведение, которое я  мог  бы
создать, но меня гнетет нищета и мучит голод.

    И королева Мэб, приподнявшись в колеснице, выточенной из цельной жемчужины,
взмахнула покрывалом, едва ощутимым, словно сотканным из дыхания снов - сладких
снов - и жизнь сквозь него виделась в розовом  свете.  Всех  четверых  -  тощих,
отчаявшихся и дерзких - укрыла  она  покрывалом.  И  печаль  покинула  их,  ибо
в груди поселилась надежда, а в голове  -  веселое  солнце  и  лукавый  бесенок
гордыни, который тешит бедных художников в минуту отчаянья.
    И с тех пор в мансардах блаженных неудачников царят  голубые  сны,  и  день
грядущий мнится лучезарным, и смех гонит печали, и кружится  шальная фарандола 
перед белым Аполлоном, пестрым холстом, ветхой скрипкой и выцветшей рукописью.

Перевод Н. Малиновской

📎Источник

Ирина Дрозд
"Деликатесы. Мотылёк, вымоченный в бренди" (2017)
Керамопластик, смешанная техника.

Огюст Барбье
Из цикла "Идол"

Ты помнишь Францию под солнцем Мессидора,
Ты, корсиканец молодой, -
Неукрощенную и полную задора
И незнакомую с уздой?
Кобыла дикая, с шершавым крупом, в мыле,
Дымясь от крови короля,
Как гордо шла она, как звонко ноги били
В освобожденные поля!
Еще ничья рука чужая не простерла
Над ней господского бича,
Еще ничье седло боков ей не натерло
Господской прихоти уча.
Всей статью девственной дрожала и, напружась,
Зрачками умными кося,
Веселым ржанием она внушала ужас,
И слушала Европа вся.
Но загляделся ты на тот аллюр игривый,
Смельчак-наездник, и, пока
Она не чуяла, схватил ее за гриву
И шпоры ей вонзил в бока.
Ты знал, что любо ей под барабанным громом
Услышать воинский рожок,
И целый материк ей сделал ипподромом,
Не полигон - весь мир поджег.
Ни сна, ни отдыха! Все мчалось, все летело.
Всегда поход, всегда в пути,
Всегда, как пыль дорог, топтать за телом тело,
По грудь в людской крови идти.
Пятнадцать лет она, не зная утомленья,
Во весь опор, дымясь, дрожа,
Топча копытами земные поколенья,
Неслась по следу грабежа.
И наконец, устав от гонки невозможной,
Устав не разбирать путей,
Месить вселенную и, словно прах дорожный,
Вздымать сухую пыль костей,
Храпя, не чуя ног, - военных лет исчадье, -
Сдавая что ни шаг, хоть плачь,
У всадника она взмолилась о пощаде, -
Но ты не вслушался, палач!
Ты ей сдавил бока, ее хлестнул ты грубо,
Глуша безжалостно мольбы,
Ты втиснул ей мундштук сквозь сцепленные зубы,
Ее ты поднял на дыбы.
В день битвы прянула, колени искалечив,
Рванулась, как в года побед,
И глухо рухнула на ложе из картечи,
Ломая всаднику хребет.
     
Перевод Павла Антокольского 

Фото: Антон Лаба

🗡️🏹
"Королевская шпага" — так назывался трактир, где обслуживал посетителей юный Пьер-Жан Беранже — будущий поэт и памфлетист, чьи сатирические куплеты расходились быстрее, чем они успевали выйти из печати.

Спустя годы, острая стрела сатиры, выпущенная из тюрьмы — где сидел уже известный всей Франции поэт Беранже, тоскуя и исходя язвительной желчью — обернётся стихийной силой, что поспособствует падению Бурбонов.

А дали бы человеку возможность свидания с подругой, да угостили бы бокалом вина в честь народного праздника — возможно, история сложилась бы совершенно иначе.

Моя масленица в 1829 году

Король! Пошли господь вам счастья,
Хотя по милости судьи —
И гнева вашего отчасти —
В цепях влачу я дни свои
И карнавальную неделю
Теряю в чертовой тюрьме!
Так обо мне вы порадели, —
Король, заплатите вы мне!

Но в бесподобной речи тронной
Меня слегка коснулись вы.
Сей отповеди разъяренной
Не смею возражать, — увы!
Столь одинок в парижском мире,
В день праздника несчастен столь,
Нуждаюсь я опять в сатире.
Вы мне заплатите, король!

А где-то ряженым обжорам,
Забывшим друга в карнавал,
Осталось грянуть песни хором —
Те самые, что я певал.
Под вопли их веселых глоток
Я утопил бы злость в вине,
Я был бы пьян, как все, и кроток.
Король, заплатите вы мне!

Пусть Лиза-ветреница бредит,
Мое отсутствие кляня, —
А все-таки на бал поедет,
И лихом помянет меня.
Я б ублажал ее капризы,
Забыл бы, что мы оба — голь.
А нынче за измену Лизы
Вы мне заплатите, король!

Разобран весь колчан мой ветхий —
Так ваши кляузники мстят.
Но все ж одной стрелою меткой,
О Карл Десятый, я богат.
Пускай не гнется, не сдается
Решетка частая в окне.
Лук наведен. Стрела взовьется!
Король, заплатите вы мне!

Перевод Павла Антокольского

Вдогонку. 
Биография (НЭБ)

🎬Актриса Любовь Соколова внешне  похожа на Вивьен Ли. Режиссёры слепые, что ли? Почему ей давали эпизодические роли простых, измученных жизнью, баб? В неизменном платке и мешковатой одежде.

P. S. Впрочем, от воли режиссёра мало что зависело в те времена. Худсовет утверждал главные роли, закрепляя амплуа на веки вечные. А век женской красоты, как известно, короток.

Рубен Дарио

ЭМБЛЕМА 

Серебряный лебедь, любимец Парнаса, 
коралловым клювом погладил крыло, 
и веер чудесный — нежнее атласа —
под солнцем раскрылся, сверкая светло. 

Ваял его шею ваятель античный, 
как лира, изогнута круто она, 
в ней легкость и плавность ладьи поэтичной, 
которую вдаль увлекает волна. 

Божественный лебедь на Леду когда-то
взглянул и поднялся — по шелку лугов —
к холмам ее сладостным и розоватым, 
чтоб дать им священную ласку богов. 

Кастальской струи властелин белокрылый, 
победно достиг он Дунайских стремнин, 
да Винчи его красота вдохновила, 
его светлоокий любил Лоэнгрин. 

Сияет он весь чистотою крахмальной, 
его белизна — как волна полотна, 
он бел, как бутон, как ягненок пасхальный
с прозрачно-хрустальным отливом руна. 

В лирической мантии из горностая, —
пернатый волшебник, поэт и король, —
он нежную песню поет, умирая, 
и в рифмы вплетает последнюю боль. 

Он сам как эмблема, крылатый сей рыцарь, 
как лилия он средь густой синевы; 
мадам Помпадур своей нежной десницей
касалась когда-то его головы. 

Над звонкой водой сновиденья витают, 
и лебедь все дальше и дальше плывет —
туда, где, блистая, ладья золотая
невесту баварца у берега ждет. 

Графиня, на лебедя нежно взгляните:
ведь он — божество из волшебной страны, 
он создан из шелка, из солнечных нитей, 
из белых цветов ароматной весны. 

Перевод Н. Горской

Франц Годфрид
(Franz Gottfried)
(1846-1905)

Иллюстрация к книге Рудольфа Эриха Распе
"Чудесные приключения барона Мюнхгаузена"
(пер. с нем. О. И. Рогова;
СПб.: А. Ф. Девриен, 1896)
📎Источник