[justify] В общежитии университета проживал тогда студент не то по фамилии, не то по прозвищу Винокур. Нет, нет к знаменитому пародисту этот Винокур, не имеет ни какого отношения, этот рассказ вовсе не пародия на него. Это просто случайное совпадение не то фамилий того и другого, не то совпадение прозвища одного с фамилией другого. О знаменитом теперь пародисте, тогда, вроде бы и не слыхивали.
Стояли тогда старые, добрые до перестроечные времена. Когда ещё, вакханалия пресловутой перестройки не сотрясала общественные устои того государства, и оно, казалось, вполне себе, долговечным. Однако партийная бюрократическая гниль своей не компетенцией и коррупционной деятельностью, уже серьёзно подъела эти, как тогда казалось, и внушалось пропагандой, незыблемые устои. Но время краха было уже не за горами. Предотвратить его не смог, да и не хотел, наш грозный Кэ Га Бэ, ему попросту, не нужно было этого. Тамошние обитатели в большинстве своём уже нацелились на капитализм.
Обыватель хорошо это всё видел, видел, как жила партийная верхушка, отгородившаяся всякими привилегиями от трудящихся, хотя его всячески заставляли это не видеть и не верить глазам своим. Тем самым, барствующая партийная верхушка представляла собой пародию на лозунг – кто не работает, тот не ест. – Как партийная бюрократия сладко пила, жрала не работая. Ну, так ладно, а что же, тот самый Винокур? Выше сказанное имеет некоторое, скорее всего комическое отношение и к нему, как некий социальный, психологический и даже идеологический фон, или контекст тем, что связано оно не только с его жизнью, но и с какими-то его думами и переживаниями.
А что я пью? Так вопрошал, иронично, с горечью, хмурясь, много пьющий тогда Винокур. Увязший в трясине алкоголизма, сильно измученный им. Он будто оправдывался перед кем-то, или отмахивался от назойливых вопросов, если ему, так осторожно, чтобы не вызвать у него злобы, намекали об этом его пороке – пьянстве. Они, наивные, что думали, будто, он послушается их и обратится в воинствующего трезвенника, клеймящего алкоголизм и изгоняющего его, из своей жизни? И прекратятся тогда все его апокалипсические видения? А пока, он отвечал тому кому-то, вошедшее у него в привычку, – а то и пью, что всё равно, всё скоро рухнет! Обратится в тлен! Впереди не коммунизм, а тотальный крах, – яростно, в гневе, кричал он такие пророчества, подобно древним и теперешним прорицателям и мудрецам. Это у него был такой, не совсем обычный, сопровождающий многие его пьяные проделки – аккомпанемент. Мол, что вы такие недоумки обращаете внимание на такую ерунду, как пьянство, когда впереди только, катастрофа, и нет от неё никакого спасения, никуда не деться от неё. Такое тяжёлое предчувствие, было у него только, тогда, когда он находился в очередном алкогольном запое. Погружался будто в гипнотический транс, и видел в нём такие, как казалось сторонним, какие-то фантастические, устрашающие видения. А пока, вопреки пророчеству Винокура, стояла относительно лёгкая, не принуждённая во многом и для многих жизнь, позднее её назовут временем «застоя». Эпоха царствования «дорогого» Леонида Ильича, и никто не подозревал тогда скорого конца.
Конечно, его пророчества, тем более, находящегося в сильном алкогольном опьянении, никто тогда всерьёз не принимал. Думали: мало ли чего спьяну может грезиться, казаться, известное дело, иные, допиваются и до того, что и с чертями разговаривают. Услышав, вдруг, – зовут их по отчеству, ну, там Палыч, Семёныч, Иваныч, глянут, – а это, чёрт! Вот это чудеса! Являются к ним черти, для задушевной беседы с ними, прямо из преисподней, больше вроде, не откуда. И чертей же там, ждущих своего часа на выход, на всех хватает. Или, ещё и до голосов допиваются, зовущих их куда-то далеко, далеко в какую-то заоблачную даль. Ну, а здесь подумаешь, допился до чего, что крах какого-то там мифического коммунизма ему начал грезится по ночам и дням, когда находился в тяжёлом состоянии сильного алкогольного опьянения, хотя кругом, пока ещё, плакаты настойчиво взывали тогда вперед к победе коммунизма, будто хотели опровергнуть его такие видения, суждения, и страхи. Мол, оглянись и посмотри внимательней вокруг. Ну, а, ещё кто-то, всё чаще слышит голоса, доносящиеся из прекрасного далёко, и зовут они их в чудесные края. И мало ли, до чего ещё допиваются, и чем грезят несчастные! Винокур же, на протяжении долгого времени, времени его учёбы в университете всё грезил крахом коммунизма, наверное до того времени когда этот крах произошёл, – реализовался, успешно заменился капитализмом, призрак которого, долго бродил по стране, ища своего воплощения, ещё задолго до Винокура и его пророчеств. Винокур, уже загодя, ожидал и пугался того, что грезившееся ему «прекрасное» далёко будет к нему так жестоко, что не только, не позовёт его в чудесные края, но оставит ли его, вообще, в живых.
Вскоре, всё же, подул «свежий» ветер перемен, и пришла эпоха отстоя, сменившая эпоху застоя, так пугавшая грезившего ею Винокура, осчастливившая общество, сворой многих десятков или уже сотен миллиардеров, нужных этой подыхающей стране, как собаке пятая нога. И закамуфлировали его теперь, чтобы до смерти не перепугать, не ожидавших такой жути людей, под «демократию» с «либерализмом». Не писать же, теперь, плакаты – да здравствует царствие коррумпированной бюрократии и олигархии воров, мошенников, взяточников и, казнокрадов, и вовеки веков! Они давным-давно обустроили под себя эту страну, чем так сильно, был озабочен вернувшийся из своего давнего изгнания, из своего «прекрасного далёко», известный тогда старец, не понимавший, что обустроители нисколько не нуждаются в его рецептах и советах, возомнивший, что без его рецептов и советов не смогут обустроить страну. Крах этого обустроенного жульём царствия, уже не грезится не только Винокурам, но, даже, и Кавкам. И не страшны теперь, ему никакие революции, перевороты, свежие ветры перемен с перестройками, ни вал девятый, да хоть ураганы перемен, ему всё нипочем. Оно живёт себе, и здравствует вовеки веков, меняя лишь, свои псевдонимы, в зависимости от того, откуда дуют свежие ветры перемен. Советами и рецептами того старца, обеспокоенного, видимо, жутким состоянием деградирующего общества и государства, они не нуждаются вовсе. В деле обустройства этой страны обустроители воспользовались советами и рецептами вовсе не этого старца. Они воспользовались советами и рецептами ростовщиков из тёмной ростовщической мошеннической конторы МВФ, с которыми они партнёрят, вместе грабят эту несчастную страну. Они уже давно обустроили эту страну, так, как им это было нужно, совсем не так, как это грезилось, возомнившему свою нужность здесь, старцу. Не понимал бедняга, что он со своими советами и рецептами здесь никому не нужен. Мог бы и не торопиться сюда со своим возвращением из своего «прекрасного» далёко.
И вообще, ни в каких иных обустроителях, властвующее в стране жульё не нуждается вовсе. Вон их, сколько этих обустроителей рвётся к власти во всякие там думы, в меры, губернаторы и в прочие тёплые и хлебные места, друг друга затоптать, готовы, чтоб только прорваться туда. Это они нам втюхивают, что стараются, якобы для нас, обустроить эту страну. На самом деле все эти рвущиеся к власти обустроители – на самом деле разорители страны, озабочены только одним и имеют одну единственную цель, обустроить страну так, чтобы им жилось и весело, вольготно, и в полном достатке, и чтоб ни что не мешало им промышлять воровством, взяточничеством и аферами. Этим обустроителям почему-то не хочется, чтобы знали о них, как о банальных стяжателях, (ворах, взяточниках, мошенниках, казнокрадах и т.д.). Они хотят слыть «элитой», чтобы загнанные ими в бесправное капиталистическое гетто людишки, величали их «элитой». Уж не этот ли, теперешний отстой грезился тогда Винокуру и так пугал его своей жутью?
По истечению времени, барствующая верхушка партократии, с её молодой порослью, озабоченных карьерным ростом и жаждой бабла, восседавших тогда в обкомах, горкомах ВЛКСМ, маявшихся от безделья и скуки, наслушавшись агентов влияния Запада, о том, как прекрасен этот мир, там у них на Западе. И решили, наконец, покончить с социализмом и глубоко, чуждой им, так и не прижившейся в их порочных душах, коммунистической идеологией. Решили, устроить для себя, ещё прекрасней этот мир здесь, сказочно обогатившись, внедрив для этого в сознание глубоко невежественных деморализованных людей уже другую идеологию, – идеологию стяжательства и наживы. С молчаливого согласия одурманенной и облапошенной ими трудящейся массы, всякими посулами мыслимой и не мыслимой им халявы, дескать, и для них станет этот мир прекрасней.
После восстановления в правах учащегося в университете, Винокур вновь легко и просто вписался в непринужденную и беззаботную студенческую жизнь. Учился Винокур вполне удовлетворительно, теперь уже на третьем курсе философского факультета, во все времена престижного университета. Постигал там премудрости других известных старцев: Канта, Гегеля и многих других. Учился в стенах этого заведения понимать жизнь по рецептам и видениям этих старцев.
Винокур - это молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, детина очень высокого роста, наверное, по более ста девяноста сантиметров, с широченными плечами, крупной головой и с каким-то унылым, кислым лицом. За частые пьянки и дебоши в общежитии, от администрации факультета, он получал много дисциплинарных взысканий, в результате чего со второго курса за пьянство и аморальное поведение был отчислен из университета. В дальнейшем, помотавшись по жизни, он увидел воочию, что не только, там какой-то коммунизм, что и социализм год от года отходит, исчезает. Не увидел он более, менее сносного, своего места в этой смрадной жизни, это его немного отрезвило, он образумился и понял, что по жизни всё же, будет легче проболтаться с дипломом, нежели без него и через полтора года он вновь восстановился на правах студента в стенах родного университета. Однако, не смотря ни на что, он упорно продолжал искать и познавать истину только в вине, видимо, увяз в этом пороке уже бесповоротно. Восстановившись в университете, он всё также пил и часто приходил пьяным в общежитие. Только из-за боязни быть вновь отчисленным, уже без права восстановления, прекратил там устраивать дебоши, как ранее, научился, всё же, сдерживать себя, уже, более чем, прежде держался в рамках приличия. Но, он не только зверски пил. Иногда, чтобы поддержать имидж, так ему, наверное казалось, будущего философа перед живущими с ним в одной комнате студентами-однокурсниками, чтобы они не подумали, что он только пьёт до одурения, и всё, и больше ничего. И чтобы, может быть, немного поразмять от скуки свои извилины в голове, чтоб не очень слёживались и не подвергались атрофии от неприменения их, он интеллектуально упражнялся. Для интеллектуальных упражнений он подбирал себе подходящих партнёров-оппонентов из числа тех, не посмевших, в
