Достоевский полагал, что Бог есть исключительно любовь, которую он, верящим в него, передает людям для того, чтобы они сострадали всем божьим тварям, за что им и воздастся: «Любите человека и во грехе, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите всё создание Божие, и целое, и каждую песчинку, Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите каждую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, е мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя – увы, почти всяк из нас! – Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца» [1].
Без Бога, считает Достоевский, любовь теряет свой животворный источник: «Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?» [2].
Действительно, Христос устами своих апостолов в «Новом завете» о любви говорил так:
«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга как Я возлюбил вас. Нет больше любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Евангелие от Иоанна 15: 12-13).
«Но вам, слушающим, говорю: любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» (Евангелие от Луки 6:27-28).
Современник Достоевского, философ Леонтьев исходит из обратного, доказывая, что Бог не может не быть страхом, который приводит людей с их горестями и немощами к осознанию величия вечного Творца, демонстрируя тем самым ничтожность человека перед Богом, поскольку вера в Бога держится исключительно на богобоязненности, разрушающей гордыню человека, тогда как без страха вера вырождается в пустой земной прогресс:
«Высшие плоды веры,- например, постоянное ежеминутное расположение любить ближнего, -или никому не доступны, или доступны очень немногим: одним – по особого рода благодати прекрасной натуры, другим - вследствие многолетней молитвенной борьбы с дурными наклонностями. Страх же доступен всякому: и сильному, и слабому, - страх греха, страх наказания и здесь, и там, за могилой… И стыдиться страха Божия просто смешно, кто допускает Бога, тот должен Его бояться, ибо силы слишком несоизмеримы. Кто боится, тот смиряется, кто смиряется, тот ищет власти над собой, власти видимой, осязательной, он начинает любить эту власть духовную мистически, так сказать, оправданную перед умом его; страх Божий, страх греха, страх наказания и т. п. уже потому не может унижать нас даже и в житейских наших отношениях, что он ведет к вере, а крепко утвержденная вера делает нас смелее и мужественнее против всякой телесной и земной опасности: против врагов личных и политических, против болезней, против зверей и всякого насилия…[3].
«Такая любовь, без смирения и страха пред поучительным вероучением, горячая, искренняя, но и в высшей степени своевольная, либо тихо и скрытно гордая, либо шумно тщеславная, исходит не прямо из учения Церкви, на пришла к нам не так давно с Запада; она есть самовольный плод антрополатрии, новой веры в земного человека и в земное человечество – в идеальное, самостоятельное, автономическое достоинство лица и в высокое практическое назначение «всего человечества» здесь, на земле. Любовь без страха и смирения есть лишь одно из проявлений (положим, даже наиболее симпатичное) того индивидуализма, того обожания прав и достоинства человека, которое воцарилось в Европе с конца XVIII века и, уничтожив в людях веру в нечто высшее, от них не зависящее, заставив людей забыть страх и стыдиться смирения, привело на край революционной пропасти всё те же западные общества, в которых эта антрополатрия пересилила любовь к Богу и веру в святость Церкви, и в священные права государства и семьи. Не новым держатся внешние общества, а только тем. Что в них еще не погибло всё старое, укрепившееся веками под влиянием вероучения, при действии смирения и страха. Обманчивая, односторонне понятая любовь и уважение к земном человечеству, к его земному счастью, к его земным правам, его практическому равенству еще е успели вполне и везде вытравить любовь и уважение к авторитету той или другой христианской Церкви, к богопомазанной власти и родительскому праву… Любовь к человечеству самовольная, чисто утилитарная, ничем не сдержанная и не направленная есть односторонность и ложь» [там же].
«Христос не обещал нам в будущем воцарения любви и правды на этой земле, нет! Он сказал, что «под конец оскудеет любовь…». Но мы лично должны творить дела любви, если хотим себе прощения и блаженства в загробной жизни, - вот и всё» [там же].
***
В подтверждение оправданности соображений Леонтьева о страхе божьем приведем слова апостолов Христа:
«Но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну; ей, говорю вам, того бойтесь» (Лука 12:5).
«И если вы называете Отцем Того, Который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводите время вашего странствования» (1 Пётр 1:17).
В этом сопоставлении Достоевского с его современником Леонтьевым в осмыслении отношения Бога к людям, первый ставит во главу угла любовь, а второй – страх, хотя сам Христос и его апостолы довольно-таки равновесно оценивали эти чувства, видимо, потому что прекрасно понимали несовершенство еще вполне звероподобного человека, который склонен прежде всего бояться более сильного. Чтобы переломить это, в основном животное чувство, Христос делает упор на любовь, что и отмечает Достоевский.
Леонтьев же не верит во всеобщую любовь, полагая, что столь несовершенного человека можно убедить слушаться только страхом перед тем, кто ему не по силам.
Чтобы постичь необходимость равно того и другого в нашем противоречивом бытии, необходимо обратиться к истокам, то есть животному миру, откуда и взялись, несколько трансформировавшись, страх и любовь.
Страх как ощущение для всех живых существ в действительности представляет собой реакцию на реальную надвигающуюся угрозу привычному существованию, выражаясь первоначально в появлении настороженности, а затем тревоги, которая для теплокровных существ при превращении опасности в реальное нападение трансформируется сначала в страх, а затем в сильнейший испуг (ужас), создавая соответствующий выброс адреналина в кровь, что придает, например, антилопам максимально высокую скорость спасения от хищника, а хищнику – агрессивность в нападении на добычу или ярость в сражении с соперником, работая тем самым на инстинктивно-гормональном уровне.
Таким образом, страх является своего рода детонатором в создании для существа ситуации, выгодной для выживания, то есть статуса сохранения поступающих в организм ощущений, без которых, - а это чувствует каждое существо вплоть до амебы, - наступает пустота, о которой знают животные, так как для них она случается во сне или при обмороке.
И в этом отношении ни одно живое существо не способно стать бесстрашным, так же как оно не может исключить из своей жизни боль, которая свидетельствует о степени поражения того или иного органа.
Страх свидетельствует о нежелании любого существа терять ощущения, значительная часть которых является заведомо приятной, и это нежелание утверждает жизнь, хотя ни одно живое существо, кроме человека не осознает свое существование, то есть не понимает, что оно находится в текущем времени, завершающимся смертью.
Отсюда вытекает разница в характере страха для животных и человека.
Животный страх совпадает с характером страха в природной (животной) части сознания человека, который так же, как и любой примат реагирует на реальную опасность, но страх, проявляющийся в той части сознания, которая дает человеку осознание себя в окружающей среде, делая его уже не только простой динамической составляющей этой среды, но и отчасти ее хозяином и сознательным преобразователем для собственной выгоды, носит иной характер, непосредственно определяющийся отношениями в социуме, в основе которых в свою очередь лежит соотношение природного (животного) и самосознающего компонентов сознания человека, поскольку самосознание присуще только человеку и его сообществам, и оно должно влиять некоторым образом на природную часть сознания и наоборот, тем более что они действуют в мозгу человека совместно, и в этом отношении неразделимы.
Поэтому для самосознания, раз благодаря ему человек способен представлять, проектировать и фантазировать, могут возникать и воображаемые опасности, и страх, связанный с существованием человека не в дикой среде, а в социуме, носит иной характер по сравнению с природным страхом.
То есть кроме преимуществ, которые самосознание дает человеку, оно приносит и множество негативных последствий.
[justify]Что же касается непонимания себя любым живым существом, кроме человека как субъекта действия, ставящего перед собой цели, которые не имеют отношения к инстинктивно-рефлекторной сфере жизненной деятельности, делает эти сугубо природные существа вполне довольными существованием в собственной нише жизни по стандартным программам, которые они не понимают и не стремятся сознательно менять. Эти существа не имеют морали, а законы их существования сводятся к сугубо