Произведение «Во время учёбы в университете... Juvenilia» автора Evija

Во время учёбы в университете N очень волновало чужое мнение. Очень — в значении чрезвычайно, чрезмерно, до дрожи в коленках, до вегетососудистых влажных ладоней, до невозможности оглянуться, глянуть в глаза тому, кто, как ей казалось, с осуждением, с неприятным любопытством смотрел вслед (потом, конечно, выяснялось, что «этот вслед» был прямо противоположного толка...). И это притом, что ничего во внешнем облике N, либо в поведении, либо в «учебных успехах» не могло вызвать порицания или нарекания, критики и тому подобного. Напротив. Юноши ухаживали за ней, ей симпатизировал преподаватель («философ»), с которым у нее сложилось что-то вроде нежной дружбы (сейчас об этом бесполезно говорить, ибо в обывательском сознании студентка и препод — сладкая парочка «твикс»); хотя N вела себя как типичный интроверт, в меру угрюмый и отстраненный, тем не менее не игнорировала студенческие вечеринки, так как больше всего на свете любила танцевать; баллы N по основным «филологическим штудиям» всегда оставались выше всяческих похвал, к чему, надо сказать, N не прилагала особых усилий... Но, кажется, врождённая, переданная N по наследству (так и хочется сказать «деликатная», «интеллигентная») неуверенность в себе, увы, а может быть к счастью, неотступно следовала за ней по пятам, несмотря на беспокойный и вспыльчивый отцовский нрав, которым N была также с лихвой награждена. Любопытный замес: мамина книжность, склонность к интроспекции, к "одинокости" — уживались в N с честолюбием, решительностью (чья веточка на семейном древе передала ей эти качества?..) и папиной особенностью быть на первых ролях... Впрочем, данная семейная антитеза отразилась и на внешности N — сероглазой шатенки (в детстве блондинки) с абсолютно белой кожей, отразилась, скажем прямо, весьма неплохо... В универе училось легко, если бы не одно но: весьма хрупкое здоровье N (оно единственное и последнее отравляло ей тогда жизнь). N не любила дружить и не нуждалась в дружбе (хотя и была не против общения в умеренных дозах), однако всегда находились девочки, которые поддерживали с ней отношения, возможно, (в т.ч) из желания быть поближе к ее весьма привлекательному брату. Что касается "мальчиков"... «Ей рано нравились романы» — Достоевского, Сирина-Набокова и Германа Гессе («Ничего не было, ничего не будет, все есть, и сущность всякой вещи — в её настоящем...»). Также N интересовалась античной метафизикой, но более всего — средневековой историей и искусствами. N могла часами разглядывать живописные миниатюры «Больших французских хроник». Любимцами N были братья Лимбург, Пюсель и Жан Фуке (не путать с Николя Фуке, суперинтендантом финансов его величества Людовика Четырнадцатого, гипотетическим фигурантом дела о Железной маске). Из любви к «родной» флорентийской и французской королевской истории N зачитывалась биографиями Медичи-Строцци-Валуа-Бурбонов. Из рода Валуа N особенно, помнится, претила постная, сумрачная физиономия мизантропа и ипохондрика Карла VII. Маркиза де Бренвилье, королева Марго и госпожа Тофана из Палермо были топовыми "фигурантами" литературных фантазий N (персонажами ее литературных произведений). Странно и жаль, но N мало занимало вести дневник, лишь как летопись философско-книжных впечатлений (тетрадка пестрела именами Сартра и Камю, Бердяева, Шестова и иже). N читала, пожалуй, слишком много, без разбора и хаотично, выделяя лишь тех, на кого откликалось сердце (когда-то вычитанное у Эйзена — не дословно — «чтобы что-то понять, в это нужно влюбиться» )... Мальчики атаковали N, приглашая на свидания; на предложения особо настойчивых N волей-неволей откликалась, сдаваясь под напором «бури и натиска». Шлялись по городу, развлекались монтажом аттракционов, сидели в рижских кафешках (из-за нехилой аллергии N могла позволить себе мало что: кофе — чёрная смерть, сахар — белая, булочки с кремом — мягкая или сладкая). N сидела, подперев щеку, водила чайной ложкой по разводам в чашке и слушала байки своих ретивых визави (обоняние будоражил аромат цветов, — срезанные, они скорее вызывали у N жалость к их недолгому существованию, нежели благодарность дарителю). Бедные мальчики, как они смущались, когда N озорства ради ввинчивала в беседу анекдотец-другой Прокопия Кесарийского, - который и ввел термин в оборот, - или рассказывала о любви Аврелия Августина к его Пиладу (умершему во цвете лет)... Мальчики не любили читать, а те, кто любил, были не из тех, кто штурмует «неподатливую» крепость (те были сами с усами, их штурмовали девочки, ну или другие мальчики). Мальчикам от N доставалось, никто, конечно, не стрелялся аки страдающий Вертер, но злопыхателей среди них хватало (им, кажется, было неведомо, что крестом любви не свяжешь). В те времена «властителем дум» N был лишь один человек, напоминавший обликом возлюбленного прекрасной Симонетты — Джулиано Медичи с портрета Боттичелли (во всяком случае, аконитовые кудри и узкое лицо соответствовали типажу). Но этот один стоил всех... И так и остался на недосягаемой высоте.

Итак, я начала с того, что N очень волновало чужое мнение (?)...