Детство — это совершенно особый, неповторимый период, разительно отличающийся от взрослой жизни. Мне кажется, с нашим рождением мир словно обновляется: будто сам Творец, радуясь появлению новой души, создаёт для неё свой, особенный мир — заново, специально для новорождённого. Для всех остальных всё остаётся по‑прежнему, а для ребёнка мир — как только что построенный дом: ещё пустой и неизведанный. Мы рождаемся, ничего о нём не зная, и только начинаем его изучать: с любопытством оглядываем, трогаем, нюхаем, удивляясь яркости красок, запахам и ощущениям.
Даже время в детстве течёт иначе, не так, как у взрослых. Оно беспечно и неторопливо, дни просторны: в них хватает места и играм, и делам, и купанию в речке, и долгим прогулкам. Помню, порой время тянулось так медленно, что становилось скучно — я не знал, чем себя занять. Тогда я просил старших рассказать сказку или почитать книгу. Только в детстве бывает такой избыток времени; потом его всегда будет остро не хватать.
Всё вокруг казалось новым, сияющим, радостным. Вспомните угольно‑чёрные небеса, огромные яркие звёзды и вечно улыбающийся месяц, чумазую, в пятнах луну. Или весеннее голубое, ещё морозное утро: крыши, ощетинившиеся клыками хищных сосулек. Но стоило солнцу взойти, как сосульки начинали беззвучно плакать — капли падали, пронзая снег до самой земли. Потом эти капли собирались в ручьи, убегающие в реки, взламывающие и уносящие в море утомлённый борьбой с весной лёд.
А как прекрасны были чёрные скворцы с шейками, украшенными радужными ожерельями! Они пели по утрам, сверкая, словно нимбом, и песнями приветствовали родину, отчий дом и рождение своих птенцов. Поляны украшали «дети солнца» — одуванчики. Солнце засевало проталины лучами, они всходили и стояли, повернув жёлтые лица к солнцу, которое согревало их, словно наседка — своих цыплят.
Когда отцветала сирень, начиналось лето. Пышные белые облака, похожие на клубы сладкой ваты, плыли по синей глади неба вслед за ветром. Если мне разрешали ночевать на сеновале, я, просыпаясь утром, любил воображать, что лечу вместе с ними — и сверху вижу огромный мир маленьким, игрушечным, дарящим новые знания, впечатления, радости и огорчения.
Осенью наступало бабье лето — золото и багрянец на деревьях, в ветре и на земле. Настроение было волнующим: лёгкая грусть о лете смешивалась с радостным ожиданием первых морозов, покрывающих реки и озёра льдом. Шла подготовка к зиме. Большие деревянные кадушки заполнялись заготовками: огурцами, капустой, помидорами. Солнце уже не грело, облака превращались в тяжёлые тучи, начинались дожди. Вечера становились бесконечно длинными — не знаешь, чем их заполнить. В моём детстве не было телевизора и интернета: родители вешали на стену белую простыню, и мы смотрели диапозитивы — кадры про голубей и отрывки из мультфильмов.
Мы с нетерпением ждали мороза. Дождавшись, кидались на улицу — катались по льду луж, рек, озёр, пока не выпадал первый снег. Тогда мы откладывали коньки и седлали санки. Начиналось веселье: строились снежные крепости, которые мы потом штурмовали. Не обходилось и без слёз, и без разбитых до крови носов. Вьюги загоняли нас в дома, насыпая сугробы до самых коньков крыш. Мы катались с них — на санках, портфелях и просто на ногах, — падали и увязали с головой в сугробах.
Зимнее утро запомнилось особенно ярко. Я рос в селе, в частном доме, и, проснувшись, не спешил вставать: за ночь дом остывал. Я ждал, пока бабушка затопит голландку. Для растопки использовали солому и кизяк. Солома загоралась быстро, но дым поначалу не хотел вылетать из трубы на мороз — стлался по комнате сизыми клубами. Когда дымоходы прогревались, дым устремлялся вверх и вылетал из трубы, по спирали поднимаясь в небо. Печь нагревалась, в комнате теплело, и радио начинало говорить: сначала звучал гимн, потом новости, а после раздавался бодрый призыв: «На зарядку, на зарядку становись!»
Потом снова приходила весна. Казалось, что так будет вечно… Но пришло время идти в школу. И мир словно повзрослел: время стало торопливым, суетливым, убегающим сквозь пальцы. Беззаботное детство кончилось.
