А покамест...

​
В тот момент в комнате повисла звенящая тишина. Я понимала: каждое мое слово здесь может быть использовано против меня. Но я не могла изменить себе.
Вопрос для меня был  не про «стоит или не стоит». Он про цену, которую поэт готов заплатить за честность.
С одной стороны, писать о катастрофе, о войне, о бессилии перед лицом хаоса — это действительно больно. Ты не предлагаешь утешения, не даешь «таблетку» от страха, ты просто фиксируешь распад. И эта фиксация может казаться жестокой. Читатель ищет опору, а ты предлагаешь ему бездну.
Но с другой стороны, именно в этой честности — единственная сила поэзии. Не все тексты обязаны спасать. Не все должны быть «терапевтичными». Иногда задача поэта — стать свидетелем. Сказать: «Это было. Это страшно. Я это видел».
Вспомните «Реквием» Ахматовой. Там нет утешения, там есть голая, ледяная правда о горе. И именно эта правда становится актом сопротивления небытию. Или Твардовский, который сквозь ужас войны проносит человечность — это тоже правда, только иная. Оба пути имеют право на жизнь, потому что оба они — честны.
Когда я пишу о телесности, о боли матери и дочери, о том, как система ломает человека, я не пытаюсь «исправить» мир. Я пытаюсь зафиксировать, как катастрофа отзывается в дыхании, в сердцебиении, в утраченной связи с собой. Это невозможно передать рационально, но это звучит в стихах как натянутая струна.
Стоит ли писать, если нет выхода? Если ты не можешь ничего изменить?

Поэзия и не обязана менять мир. 
Она обязана держать пространство для того, что иначе негде высказать. 
Она — свидетель, который не отводит глаз.
Когда я закончила говорить, в зале было тихо. 
А потом предводитель этого «избранного» клуба начал аплодировать. 
Высокопарно, с легкой долей досады, он произнес:
— Да, вам палец в рот не клади. И ведь вы правы.
В тот момент я поняла: их «единомыслие» рассыпалось перед лицом простой, неудобной правды. 
И это, пожалуй, самая ...самая важная победа, которую может одержать поэт или человек отстаивающий поэзию. 
Не в споре, не в попытке переубедить «избранных», а в способности остаться верной собственной интонации, когда вокруг требуют либо комфортного утешения, либо удобного молчания.
Ведь что такое «выход», которого они так настойчиво требовали? 
Чаще всего это попытка подсластить пилюлю, замазать трещину в реальности красивыми метафорами, чтобы читатель мог закрыть книгу и спокойно уснуть.
Но настоящая поэзия — это не снотворное.
 Это камертон, который звенит даже тогда, когда вокруг рушатся стены. 
И если этот звук причиняет боль, значит, он попадает в цель. 
Значит, он живой.
Я поняла, что их аплодисменты были не признанием моей правоты, а признанием моей неуязвимости. 
Они привыкли к играм в «высокое искусство», где всё подчинено правилам приличия и эстетическим нормам. 
А я принесла им то, что нельзя упаковать в рамки — живую, кровоточащую фиксацию момента.
Потому что считала, и считаю, что писать о бессилии — это не слабость.
Это высшая форма мужества. 
Это значит признать, что ты — человек, а не бог, и что твое слово — это всё, что у тебя осталось, когда мир вокруг сходит с ума. 
И если это слово способно заставить замолчать даже тех, кто привык всегда иметь последнее слово, значит, поэзия всё еще обладает той самой первобытной силой, которую невозможно ни купить, ни приручить.
Я вышла из того душного клуба в прохладу вечера, чувствуя, как внутри, наконец, утихла та самая «звенящая тишина». 
Я не изменила себе. 
Я не дала им того «выхода», который они искали, потому что выход из катастрофы — это не слова, это сама жизнь, продолжающаяся вопреки всему. 
И если мои стихи станут для кого-то тем самым свидетельством, что он не один в своей боли, значит, цена, которую я плачу за честность, — не такая уж и высокая. 
Она — единственно возможная.
Так чувствую я, а ты Миша?
Поэт пишущий о войне, и живущей в ней.