Сергей Есенин. Анна Снегина

                «Село, значит, наше — Радово,
                Дворов, почитай, два ста.
                Тому, кто его оглядывал,
                Приятственны наши места.

                Богаты мы лесом и водью,
                Есть пастбища, есть поля.
                И по всему угодью
                Рассажены тополя.

                Мы в важные очень не лезем,
                Но все же нам счастье дано.
                Дворы у нас крыты железом,
                У каждого сад и гумно.

                У каждого крашены ставни,
                По праздникам мясо и квас.
                Недаром когда-то исправник
                Любил погостить у нас.

                Оброки платили мы к сроку,
                Но — грозный судья — старшина
                Всегда прибавлял к оброку
                По мере муки и пшена.

                И чтоб избежать напасти,
                Излишек нам был без тяго́т.
                Раз — власти, на то они власти,
                А мы лишь простой народ.

                Но люди — все грешные души.
                У многих глаза — что клыки.
                С соседней деревни Криуши
                Косились на нас мужики.

                Житьё у них было плохое,
                Почти вся деревня вскачь
                Пахала одной сохою
                На паре заезженных кляч.

                Каких уж тут ждать обилий, —
                Была бы душа жива.
                Украдкой они рубили
                Из нашего леса дрова.

                Однажды мы их застали…
                Они в топоры, мы тож.
                От звона и скрежета стали
                По телу катилась дрожь.
               
                В скандале убийством пахнет.
                И в нашу и в их вину
                Вдруг кто-то из них как ахнет! —
                И сразу убил старшину.

                На нашей быдластой сходке
                Мы делу условили ширь.
                Судили. Забили в колодки
                И десять услали в Сибирь.

                С тех пор и у нас неуряды.
                Скатилась со счастья вожжа.
                Почти что три года кряду
                У нас то падёж, то пожар».

                *
                Такие печальные вести
                Возница мне пел весь путь.
                Я в радовские предместья
                Ехал тогда отдохнуть.

                Война мне всю душу изъела.
                За чей-то чужой интерес
                Стрелял я в мне близкое тело
                И грудью на брата лез.

                Я понял, что я — игрушка,
                В тылу же купцы да знать,
                И, твёрдо простившись с пушками,
                Решил лишь в стихах воевать.

                Я бросил мою винтовку,
                Купил себе «липу», и вот
                С такою-то подготовкой
                Я встретил 17-й год.

                Свобода взметнулась неистово.
                И в розово-смрадном огне
                Тогда над страною калифствовал
                Керенский на белом коне.

                Война «до конца», «до победы»,
                И ту же сермяжную рать
                Прохвосты и дармоеды
                Сгоняли на фронт умирать.

                Но всё же не взял я шпагу…
                Под грохот и рев мортир
                Другую явил я отвагу —
                Был первый в стране дезертир.

                *
                Дорога довольно хорошая,
                Приятная хладная звень.
                Луна золотою порошею
                Осыпала даль деревень.

                «Ну, вот оно, наше Радово, —
                Промолвил возница, — Здесь!
                Недаром я лошади вкладывал
                За норов ее и спесь.

                Позволь, гражданин, на чаишко.
                Вам к мельнику надо? Так вон!..
                Я требую с вас без излишка
                За дальний такой прогон».

                Даю сороковку. «Мало!»
                Даю еще двадцать. «Нет!»
                Такой отвратительный малый.
                А малому тридцать лет.

                «Да что ж ты? Имеешь ли душу?
                За что ты с меня гребёшь?»
                И мне отвечает туша:
                «Сегодня плохая рожь.

                Давайте еще незвонких
                Десяток иль штучек шесть —
                Я выпью в шинке самогонки
                За ваше здоровье и честь…»

                *
                И вот я на мельнице… Ельник
                Осыпан свечьми светляков.
                От радости старый мельник
                Не может сказать двух слов:

                «Голубчик! Да ты ли? Сергуха!
                Озяб, чай? Поди продрог?
                Да ставь ты скорее, старуха,
                На стол самовар и пирог!»

                В апреле прозябнуть трудно,
                Особенно так в конце.
                Был вечер задумчиво чудный,
                Как дружья улыбка в лице.

                Объятья мельника круты,
                От них заревёт и медведь,
                Но всё же в плохие минуты
                Приятно друзей иметь.

                «Откуда? Надолго ли?» «На год».
                «Ну, значит, дружище, гуляй!
                Сим летом грибов и ягод
                У нас хоть в Москву отбавляй.

                И дичи здесь, братец, до чёрта,
                Сама так под порох и прет.
                Подумай ведь только… Четвёртый
                Тебя не видали мы год…»

                Беседа окончена… Чинно
                Мы выпили весь самовар.
                По-старому с шубой овчинной
                Иду я на свой сеновал.

                Иду я разросшимся садом,
                Лицо задевает сирень.
                Так мил моим вспыхнувшим взглядам
                Состарившийся плетень.

                Когда-то у той вон калитки
                Мне было шестнадцать лет,
                И девушка в белой накидке
                Сказала мне ласково: «Нет!»

                Далёкие, милые были.
                Тот образ во мне не угас…
                Мы все в эти годы любили,
                Но мало любили нас.

                2
                «Ну что же, вставай, Сергуша!
                Еще и заря не текла,
                Старуха за милую душу
                Оладьев тебе напекла.

                Я сам-то сейчас уеду
                К помещице Снегиной. Ей
                Вчера настрелял я к обеду
                Прекраснейших дупелей».

                Привет тебе, жизни денница!
                Встаю, одеваюсь, иду.
                Дымком отдает росяница
                На яблонях белых в саду.

                Я думаю: Как прекрасна
                Земля и на ней человек.
                И сколько с войной несчастных
                Уродов теперь и калек.

                И сколько зарыто в ямах.
                И сколько зароют еще.
                И чувствую в скулах упрямых
                Жестокую судоргу щек.

                Нет, нет! Не пойду навеки!
                За то, что какая-то мразь
                Бросает солдату-калеке
                Пятак или гривенник в грязь.

                «Ну, доброе утро, старуха!
                Ты что-то немного сдала…»
                И слышу сквозь кашель глухо:
                «Дела одолели! Дела…

                У нас здесь теперь неспокойно.
                Испариной все зацвело.
                Сплошные мужицкие войны.
                Дерутся селом на село.

                Сама я своими ушами
                Слыхала от прихожан:
                То радовцев бьют криушане,
                То радовцы бьют криушан.
               
                А всё это, значит, безвластье.
                Прогнали царя… Так вот…
                Посыпались все напасти
                На наш неразумный народ.

                Открыли зачем-то остроги,
                Злодеев пустили лихих.
                Теперь на большой дороге
                Покою не знай от них.

                Вот тоже, допустим… с Криуши…
                Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,
                Они ж, воровские души,
                Вернулись опять домой.

                У них там есть Прон Оглоблин,
                Булдыжник, драчун, грубиян.
                Он вечно на всех озлоблен,
                С утра по неделям пьян.

                И нагло в третьёвом годе,
                Когда объявили войну,
                При всем при честно́м народе
                Убил топором старшину.

                Таких теперь тысячи стало
                Творить на свободе гнусь.
                Пропала Расея, пропала…
                Погибла кормилица Русь!»

                Я вспомнил рассказ возницы
                И, взяв свою шляпу и трость,
                Пошёл мужикам поклониться,
                Как старый знакомый и гость.

                Иду голубою дорожкой
                И вижу — навстречу мне
                Несется мой мельник на дрожках
                По рыхлой еще целине.

                «Сергуха! За милую душу!
                Постой, я тебе расскажу!
                Сейчас! Дай поправить возжу,
                Потом и тебя оглоушу.
               
                Чего ж ты мне утром ни слова?
                Я Снегиным так и бряк:
                Приехал ко мне, мол, весёлый
                Один молодой чудак.

                (Они ко мне очень желанны,
                Я знаю их десять лет.)
                А дочь их замужняя Анна
                Спросила: — Не тот ли, поэт?

                — Ну да, — говорю, — он самый.
                — Блондин? — Ну, конечно, блондин.
                — С кудрявыми волосами?
                — Забавный такой господин.

                — Когда он приехал? — Недавно.
                — Ах, мамочка, это он!
                Ты знаешь, он был забавно
                Когда-то в меня влюблен.

                Был скромный такой мальчишка,
                А нынче… Поди ж ты… Вот…
                Писатель… Известная шишка…
                Без просьбы уж к нам не придёт».

                И мельник, как будто с победы,
                Лукаво прищурил глаз:
                «Ну, ладно! Прощай до обеда!
                Другое сдержу про запас».

                Я шёл по дороге в Криушу
                И тростью сшибал зеленя.
                Ничто не пробилось мне в душу,
                Ничто не смутило меня.

                Струилися запахи сладко,
                И в мыслях был пьяный туман…
                Теперь бы с красивой солдаткой
                Завесть хорошо роман.

                *
                Но вот и Криуша! Три года
                Не зрел я знакомых крыш.
                Сиреневая погода
                Сиренью обрызгала тишь.

                Не слышно собачьего лая,
                Здесь нечего, видно, стеречь —
                У каждого хата гнилая,
                А в хате ухваты да печь.

                Гляжу, на крыльце у Прона
                Горластый мужицкий галдёж.
                Толкуют о новых законах,
                О ценах на скот и рожь.

                «Здорово, друзья!» «Э, охотник!
                Здорово, здорово! Садись.
                Послушай-ка ты, беззаботник,
                Про нашу крестьянскую жись.

                Что нового в Питере слышно?
                С министрами, чай, ведь знаком?
                Недаром, едрит твою в дышло,
                Воспитан ты был кулаком.

                Но всё ж мы тебя не порочим.
                Ты — свойский, мужицкий, наш,
                Бахвалишься славой не очень
                И сердце своё не продашь.

                Бывал ты к нам зорким и рьяным,
                Себя вынимал на испод… Скажи:
                Отойдут ли крестьянам
                Без выкупа пашни